Она нашла меня в ординаторской, чтобы передать рисунок.

— Уинстон вернулся, — объяснила она, — вот еще один рисунок для вашей коллекции. Женщина подмигнула в своей особой манере.

— Он все еще здесь? — спросил я.

— Ага, — ответила она, — я отправила его в вестибюль.

Рисунок был похож на все другие: выполнен синей шариковой ручкой; размером с открытку.

На нем был типичный пейзаж с кругом вместо солнца, от которого отходили линии — лучи света.

Внизу был нарисован костер, рядом — его фирменное орлиное перо.

В правом нижнем углу, как обычно, стояла подпись.

Медсестры всегда дают ему ручку и бумагу. Взамен на стуле он оставляет рисунок — маленькую белую открытку.

Такие люди, как Уинстон, довели свое одиночество до абсолюта. Но на самом деле он не так уж и одинок. Ведь улицы полны народа.

Марку Гарсии выполняли диализ три раза в неделю. Его самым ценным имуществом было диализное кресло. Государство тратило на него десятки тысяч долларов в год.

Однажды я спас его, практически вытащил с того света. После этого мне казалось, что его жизнь частично принадлежит мне. Я все еще злюсь на Марка, потому что он предал меня год спустя, когда слишком долго терпел, не вызывая врача. Пациента нашли мертвым. Но в тот день, когда мне вручили ЭКГ, я увидел это имя. Я знал, кто он такой и почему он здесь, поэтому я побежал, чтобы заставить его прямо в вестибюле рухнуть на свое пластиковое кресло.

По дороге в реанимацию у него остановилось сердце. Времени ставить катетер не было, и медсестры вводили бикарбонат, калий и инсулин прямо в диализный порт, шприц за шприцем, пытаясь снизить уровень калия и выиграть немного времени.

Наконец на мониторе вместо изолинии появилось несколько нормальных комплексов, пульс вернулся. Марк проснулся.

Когда почки не работают, калий из организма не выводится. Его уровень поднимается слишком высоко, и сердце перестает биться. Иногда это можно определить по ЭКГ.

Диализ — это грубая имитация почки, неуклюжая, как железное легкое, но только так можно вывести калий, мочевину и жидкость. Если пациент ходит на диализ, это сохраняет ему жизнь.

Он не пришел. Вместо этого он выпивал в парке.

— Марк… — начал я несколько минут спустя, после звонка нефрологам и бригаде экстренного диализа.

Он перебил меня. Он выглядел виноватым даже под кислородной маской.

— Мне очень жаль, — сказал он, потому что знал, что будет дальше, — мне скоро будет лучше.

Я все равно заставил его слушать еще одну проповедь. Он выглядел как маленький мальчик и постоянно кивал. Я прочитал ему очередную лекцию: он умрет, если будет продолжать так делать, ему повезло, что он выжил сегодня, он был на грани.

— Марк, ты понимаешь?

— Да, — ответил он, — я понимаю.

В один из прохладных солнечных воскресных дней я ехал и увидел мужчину, лежащего посреди улицы недалеко от больницы. На нем было короткое черное кожаное пальто. Я остановился как раз в тот момент, когда подъехала скорая помощь, и к нему подбежали фельдшеры. Должно быть, кто-то набрал 103.

Когда я подошел, фельдшеры уже стояли на коленях рядом с мужчиной. Рядом не было ни следов машины, ни крови на тротуаре, ни каких-либо других признаков аварии. Пациент просто лежал на улице. Я представился и спросил, могу ли я чем-нибудь помочь.

Они перевернули мужчину.

— Это Дуг Биндер, — сказал я.

Я знал его. Мужчина был невредим, дышал нормально. Он просто был в стельку пьян. Я никогда не мог понять, какой национальности был Дуг, потому что в нем было понемногу крови от всех.

Все трое — я и двое фельдшеров — немного посмеялись, потому что все его знали.

Дуг выглядел хорошо, лучше, чем когда-либо раньше. Его длинные черные волосы были чистыми, собранными в блестящий хвост. Кожаное пальто выглядело достаточно дорого. На Дуге было серебряное ожерелье, чистые черные джинсы и ковбойские сапоги, и все вещи выглядели новыми. Я даже почувствовал запах одеколона. Мне внезапно пришло в голову, что в определенных условиях и в правильном контексте Дуг Биндер мог выглядеть почти нормальным парнем. Я даже представил, как он спокойно сидит на барном стуле и заказывает виски со льдом.

Каким-то образом в тот раз он, должно быть, раздобыл немного денег.

Фельдшеры погрузили его в скорую и медленно поехали в направлении больницы, где уже другие люди узнают его, заведут еще одну историю и положат ее в регистратуру. Когда Дуг сможет ходить, его снова выпишут.

Большую часть времени Дональд Уильямс безобидно бормотал себе под нос, но иногда у него случались перепады настроения, поэтому медсестры присматривали за ним.

Он имел обыкновение внезапно и без предупреждения заходить в ординаторскую. Смотрел, скрежетал зубами и требовал апельсиновый сок на обед. Это могло напугать.

— Возвращайтесь в свою комнату, — говорил я и показывал, куда идти.

Рано или поздно он шаркал к своей кровати и послушно садился на нее. Случай Дональда был по-своему уникален: семья не бросила его, каждый месяц его брат приходил и платил по счетам.

Дональд отказался от помощи, которую пыталась оказать ему семья. Он отказался от квартиры, дома ухода, от денег. Он отказался от всего. В этом отношении он был всегда верен себе.

Он отказался от операции, когда у него посинели пальцы ног, и в течение следующего года или около того мы все наблюдали, как они синели.

В конце концов, он отказался от лечения рака легких, и, по крайней мере, в этом он был прав, потому радикальной терапии этой болезни не существует.

Дон был не от мира сего, лицо без гражданства. Он бормотал и бесцельно расхаживал, но при этом мог собраться и ответить на вопросы психиатра. Он так и делал, предоставив врачам возможность сделать их любимую запись в истории болезни: Мистер Уильямс не соответствует критериям госпитализации в психиатрическую больницу.

Так что он дремал до утра и выходил в коридор.

Теперь у меня остался только Уинстон Бегэй, и к нему присоединяются новые лица. Более молодые лица, ведь так долго не протянешь. За стенами больницы время течет в два раза быстрее.

Только Уинстон кажется таким же, как и был.

Медсестры сделали книгу и подарили ее мне.

«Коллекция работ Уинстона Бегея» — так написано цветочным шрифтом на белой обложке.

Внутри нее десятки рисунков, все одного размера, с подписями, с орлиным пером и вигвамом, некоторые с трубкой мира, некоторые с томагавком или стрелой, с солнцем или со звездами. Они похожи на рисунки ребенка. Но они всегда об идентичности, о коренных американцах.

Он навахо. Но навахо не посылали открытки.

Мелисса была взволнована. Уинстон снова был в вестибюле, а она ждала. Молодая светловолосая и голубоглазая девушка, забавная и добросердечная, была на девятом месяце беременности. Она говорит: «Послушайте, этот мальчишка меня пинает, почувствуйте это».

Так что я кладу руку ей на живот, чувствую, как ребенок пинается, и думаю о жизни, о молодости и об обещаниях.

Мелисса шила футболки. Она сделала одну для себя, несколько для других медсестер, одну для меня и одну для самого Уинстона.

Футболка сшита из хлопка серого цвета. На нем рисунок с трубкой мира, орлиным пером и его именем.

— Он здесь, — прошептала она мне на ухо, задыхаясь, — пойдемте.

Я вышел из ординаторской и направился в одну из маленьких комнат. Там были и другие обладатели футболок, и Мелисса попыталась устроить небольшую церемонию, ведя Уинстона из вестибюля. При этом ее лицо светилось счастьем.

— Уинстон, — сказала она, — у меня есть кое-что для тебя, футболка с твоим рисунком.

Она сунула ему в руки футболку. Он держал ее в руках и смотрел в полном недоумении, будто вообще не понимал, что он видит. По тому, как он качался, я понял, что нам следовало подождать еще немного, он был настолько пьян, что не мог понять и оценить заботу. Ведь он не был для них пустым местом, они не были равнодушны к его судьбе и не злились на него.

Я не ношу футболку слишком часто, потому что не думаю, что она переживет даже пару стирок. Надеваю ее в те ночи, которые, как мне кажется, будут опасными, на ночные дежурства ранним летом, когда все резиденты неопытны и немного напуганы началом своей карьеры.