Фельдшеры всю дорогу «качали» сморщенную грудь пациента, хотя он с самого начала выглядел мертвым. Худой, с пучками редкой седой бороды, пахнущей сигаретами, он лежал на их каталке уже интубированный. Когда мы перекладывали этого мужчину на кушетку, его голова безвольно качалась.

Пациента обнаружили неподвижно лежащим на земле. Никто не знал, как долго он там пробыл. О нем вообще никто ничего не знал. Просто очередной старик, судя по всему, курильщик.

Когда фельдшеры начали «качать» мужчину, у него не было пульса. Но в машине скорой помощи его сердце снова забилось, всего на несколько мгновений. Достаточно, чтобы снять ЭКГ.

Мне вручили кардиограмму: на ней явно читался сердечный приступ.

У нас в больнице появилось новое устройство — автомат для сердечно-легочной реанимации. Вы сами можете установить частоту и силу сжатия грудной клетки.

Мы нажали кнопку «ВКЛ».

Эта машина выглядит ужасно. Аппарат качает грудную клетку с невероятной силой, она буквально складывается и отскакивает обратно.

Неожиданно эти машины появились повсюду, в каждой больнице.

— Ритм есть? — спросил я у резидента, который был рядом с монитором.

— По-прежнему асистолия.

— Может, нам стоит остановиться? — предложил я.

Я и сейчас ясно помню эту свою фразу. Не знаю почему, но я продолжил реанимацию. Мы позволили машине работать еще некоторое время, продолжали давать лекарства. Возможно, я был спокоен, что никто не устанет, пока качает машина.

— У него есть ритм, — внезапно сказала медсестра.

Из ниоткуда на мониторе возникли нормальные комплексы, характеризующие работу сердца.

— Проверка пульса, — скомандовал резидент.

Медсестра нажала кнопку. Машина замолчала. Мы прощупали его шею и пах: пульс есть.

У меня не было выбора.

— Зовите сосудистых хирургов, — сказал я.

Несколько секунд спустя около десятка пейджеров завибрировали по всей больнице. Это был звонок стоимостью около 10 000 долларов. Где бы ни были врачи, медсестры, техники, все они нажали кнопку и одновременно прочитали текст на экране.

Затем сердце пациента снова остановилось.

— Начать сердечно-легочную реанимацию, — сказал я, и машина снова заработала.

Пришли хирурги. Я извинился перед ними.

Они посмотрели на ЭКГ и вздохнули. Ребра пациента были сломаны, я видел, как они двигались под поршнем.

Но тут комплексы нам снова «подмигнули».

— У него есть пульс? — спросил хирург.

Мы снова остановились. Пульс прямо прыгнул на мой палец. Такие моменты кажутся бесконечными. Вы продолжаете, даже зная, что это бессмысленно. Иногда проходят часы. Пульс возвращается. Вы продолжаете хлестать эту мертвую лошадь кнутом. Вы не можете остановиться, вы должны быть уверены в смерти. Опыт многих лет подсказывает, чем это закончится, но вы обязаны продолжить. Следующий шаг — УЗИ сердца.

— Есть активность, — сказал кардиолог и пожал плечами.

В тот момент пациент был жив. Машина была выключена. Вентилятор зашипел, лекарства потекли по венам.

— Хорошо, — нехотя кивнул хирург, потому что у него тоже не было выбора, — везите.

И они повезли его наверх, в свою операционную. Все знали, что пациент безнадежен.

Ближе к вечеру ко мне подошел резидент. Он был взволнован, и его глаза горели.

— Он выполняет команды, — сказал мне коллега.

И это была правда. Я недоверчиво проверил дневники и обнаружил еще кое-что. Пациенту было всего 63 года. Я думал, он намного старше.

То, что мужчина выполнял команды, значило, что его мозг выжил.

Удивляться значит признавать, что вы ошибались. Удивляться страшно. Вы должны извлечь урок из каждого сюрприза. Должны согласиться, что это не Божья благодать и не чудесное исцеление, это ваше собственное заблуждение. Ведь вы хотите правильно видеть мир? Вы хотите верить, что ваши убеждения справедливы, что внутри вас порядок?

Но я все еще считал, что мужчина умрет. Я думал, что у него откажут почки или печень. Я предполагал, что он истечет кровью из-за переломов ребер, оставленных машиной. Его тело было в синяках. Молодежь иногда может такое выдержать, но старики подобны цветам под ярким солнцем — они вряд ли смогут долго протянуть.

Но я разделял волнение резидента. Я почувствовал надежду и волнение.

Это стало своего рода нашим секретом. Резидент проверял состояние пациента каждый день на компьютере.

— Как он поживает? — спрашивал я периодически.

Его почки отключились. Пациенту выполнили диализ, и почки снова заработали. Несмотря на то, что сердце мужчины было повреждено, он выжил. Его печеночные ферменты действительно повысились, но затем они вернулись в норму. Пациент кровоточил, но кровотечение остановилось. Потом у него возникла пневмония. Мужчине дали антибиотики и перевели его на искусственную вентиляцию легких.

— Не будь таким оптимистом, — посоветовал я резиденту, а он все проверял дневники.

К тому моменту я знал, что дело в машине, в ее силе сжатия. В силе, сломавшей пациенту ребра и разорвавшей печень. В сжатиях, дошедших до его сердца. Его кровь текла до сих пор именно благодаря этой силе.

Я не верил в машину. Я был уверен, что это ложная надежда, и очень дорогая. Я не понимал, что столкнулся с будущим. Аппарат — не революция, не великое открытие, но это огромный шаг вперед.

С усталостью приходит скептицизм. С каждой лекцией возникают вопросы. Медленный прогресс полон лжи и денег. Открытия проносятся по журналам, а затем исчезают. Иногда их больше никто никогда не видит, иногда они возвращаются искаженными. Карьерные лестницы строятся и рушатся, а вместе с ними исчезают и амбиции. Жаждущим и отчаявшимся за большие деньги предлагают неэффективные процедуры. Мы все это видим.

Я почти позволил ему умереть. Но на 21-й день он встал и пошел.