Когда ее привезли, я услышал голоса фельдшеров по радио еще до того, как сработали пейджеры. Я слышал их и опять ощутил это волнение.

Такое чувство сильнее всего будоражит молодую кровь. Вы знаете, что приближается что-то пугающее и что вам придется быстро реагировать. Думать будет некогда. К этому никогда не привыкнешь.

Когда пациент мертв и ничего уже нельзя сделать, его зрачки широко открыты, а тело неподвижно и начинает коченеть. Это видно с первого взгляда. Вас это успокаивает. Вы знаете, что история уже подошла к концу и что каждый, кто стоит в халате и перчатках, — это, скорее, актер, совершающий последний обряд. В своем бессилии вы находите определенную защиту. Пациенты вне досягаемости, они уже не могут на вас никак повлиять.

Но когда они еще живы, каждое действие имеет значение. Вы знаете, что будете творить историю вместо того, чтобы наблюдать ее конец. Радио — это предвестник именно такого волнительного чувства.

Фельдшеры были напуганы. Я слышал их голоса.

Я никогда раньше не видел ничего похожего. Женщина на каталке была ростом с ребенка, но с телом взрослого человека. Она была без сознания и издавала булькающие звуки. Ее кожа посинела. У нее были крашеные светлые волосы и яркая помада. Я чувствовал запахи алкоголя и рвоты. Ее белые толстые и короткие руки были испещрены иглами, но все попытки фельдшеров попасть в вену были неудачными.

— У нас не получилось поставить катетер, тут явная аспирация.

— Что случилось? — спросила одна из медсестер, когда мы переложили больную с носилок на каталку, включили отсос и кое-как усадили ее, хотя голова безвольно качалась взад и вперед.

— Эта карлица, — ответил фельдшер, — танцевала на барной стойке и упала.

Нам пришлось интубировать ее. Шея была толстой и короткой. Лицо было полностью деформировано. Катетер поставить так и не удалось. Все это было совсем не смешно и свидетельствовало о грядущем провале. Тучная, с толстым языком и губами, с полным рвотой ртом, пациентка находилась в гипоксии, а каждое сжатие мешка Амбу выталкивало все больше рвотных масс в ее легкие. Пациентка неосознанно боролась с нами. Жизнь этого пьяного, странного и дикого создания, которое каким-то образом попало к нам, оказалась полностью в наших руках.

Подобные ситуации похожи на барьеры, через которые вы прыгаете снова и снова, но знаете, что рано или поздно один из них собьет вас с ног. Вы понимаете, что однажды потерпите неудачу, и в течение нескольких дней вас будут мучить стыд и бессонные ночи. Это пройдет, но вы никогда не забудете свой провал. И каждый следующий случай опять становится новым барьером.

Медсестры, наконец, поставили катетер. Как им это удалось — не знаю. Но они это сделали, и в ее плече уже струилась тонкая белая змейка. Мы отсасывали рвоту и качали мешок Амбу, но карлица вцепилась зубами в аспирационную трубку, и мы не могли разжать ей челюсть. Из носа пациентки потекла рвота, нам даже пришлось уклоняться от брызг.

Итак, еще одно тяжелое решение — ввести препараты, которые заблокируют все мышцы, кроме сердца, даже дыхательные — верная смерть без трубки. Ее горло в ларингоскопе выглядело крошечной точкой в беспроглядной тьме.

Мы ввели лекарство. Карлица перестала дышать. Цифры на мониторе стремительно падали вниз.

— Попытайся раздышать ее, — сказал я резиденту, и он начал качать еще сильнее.

Цифры на мониторе на некоторое время замедлили свой спуск, но так и не начали подниматься. Резидент и анестезиолог продолжали качать.

— Попробуйте ларингеальную маску, — сказал я, и резидент вставил толстую пластиковую трубку с диафрагмой на конце, которую прижимают в область трахеи. Трубку прикрепляют к мешку и молятся, чтоб вся конструкция была герметична. Обычно это работает.

Но не в этот раз. При каждом сжатии мешка изо рта пациентки появлялись маленькие пузырьки рвоты. Мой тон начал непроизвольно повышаться.

— Выньте и качайте Амбу.

Коллега так и сделал: вытащил трубку, похожую на мокрый зеленый корень, и бросил на пол.

— Просто попробуйте, — сказал я, и резидент взял видеоларингоскоп. Он вставил его в рот карлицы, но все, что я увидел на мониторе — это зеленоватый слой жидкости среди розовых тканей.

— Надо отсасывать, — сделал вывод резидент, и мы взяли еще одну аспирационную трубку.

Резидент боролся с лезвием ларингоскопа, а я держал карлицу за горло, и мы ничего не видели.

— Сатурация падает, — подал голос анестезиолог.

— Хорошо, остановись, возьми Амбу.

Резидент вынул ларингоскоп и снова прижал маску к ее рту. Мы сжимали мешок так сильно, как могли. В нас говорил испуг.

— Сатурация растет, — сказал реаниматолог.

Цифры пошли вверх: 60, 70, почти 80. Рост прекратился. Есть порог, который нельзя переступить. Поработав с пациентами, вы его обязательно почувствуете. Вы поймете, что близки к нему, что сердце вот-вот остановится. Мы были именно на этом пороге.

— Вызывайте реаниматологов, — сказал я, признав тем самым свой провал.

Я знал, что должен был сказать это с самого начала. Но я пытался реагировать на события, делал все, что мог. Так быстро, как мог.

Медсестра побежала к телефону.

— Дайте мне попробовать, — сказал я, потому что должен был, потому что это была моя работа, моя ответственность.

Я думал, что у меня ничего не получится, потому что видел экран, особенности анатомии пациентки и рвоту. Мое сердце колотилось. Я знал, что резидент был хорош и выполнял эту процедуру не хуже меня. Он был сильнее и моложе и мог успешнее разжимать челюсти. Я все это понимал, когда мы поменялись местами.

— Реаниматологи в пути, — сказала медсестра.

Но это «в пути» означало, что они прибудут не менее чем через 5 минут, и то, если они будут бежать к лифтам, а к лифтам они никогда не бегали.

Я попробовал. Я взял видеоларингоскоп, экран стал серым и туманным. Я вытащил его, вытер линзу о простыню и попробовал еще раз с отсосом. Линза снова помутнела, я вытащил ее, вытер о простыню. Еще одна попытка. Цифры на мониторе снова упали, а реаниматологов все еще не было.

С шестой попытки (позже я их пересчитал) я увидел проблеск, похожий на разрыв тумана на склоне горы, ровно такой, чтобы открыть путь. Я ввел самую тонкую трубку к тому месту, где, как я думал, могут быть ее голосовые связки, и каким-то образом она вошла.

— Я не уверен, — сказал я, когда анестезиолог прикрепил мешок к трубке в моих руках и начал медленно его сжимать.

— Я думаю, что ты попал, — ответил он.

Я понял, что это так. Сатурация начала расти. У судьбы всегда просишь такого чуда. Но я понимаю, что случайности не зависят ни от силы, ни от слабости, ни от разума, ни от невежества просящих.

Когда реаниматологи, наконец, появились со своей маленькой оранжевой коробкой, пациентка была жива, ее уложили в аппарат КТ. Я ничего не сказал, но был зол, потому что они не торопились, как бы говоря: «Мы выше этого, и ваша срочность не считается такой уж срочностью для нас».

Шутки начались, пока мы ждали снимки. Карлики, бары, танцы и прочее. Это было забавно, потому что мы все почувствовали облегчение и начали смеяться.

Аппарат начал работать. Цифры на мониторе были синими. Снимки появлялись один за другим, пока эта красивая и мощная машина выполняла свою призрачную бесшумную работу.

Мозг пациентки был чистым и серым. Мозг молодой женщины, неповрежденный и совершенный, словно подвешенный в космосе.

На следующее утро она проснулась. Мы достали трубку и отправили ее домой. Пациентка ничего не помнила.

Иногда я думаю о ней, женщине, жизнь которой я спас. Я помню ее помаду, размазанную по моим рукам в перчатках, рвоту и запах алкоголя. Я представляю, как она танцует в баре или на вечеринке, и осознаю ее страдания: как трудно, должно быть, женщине с ее недугом. Но я также представляю себе ее радость, когда толпа улыбается вместе с ней, а не смеется над ней, как тоже иногда, конечно же, бывает.