Мы жили в Лондоне. Мне было 6 лет. Я хотел покататься на велосипеде.

Спустя годы я начал понимать, что у родителей не хватало денег на его покупку. Мой отец был аспирантом. Покупать велосипед было слишком расточительно. Я бы перерос свое желание. Кататься на нем все равно было негде, кроме парка. А в Лондон мы приехали всего на год. Дома бы я запросто получил велосипед.

Маленькие дети этого не понимают.

Рядом жил мальчик. Я не могу вспомнить, откуда он и его мать были родом. Но они тоже были иностранцами. Возможно, итальянцами или французами, эту часть истории я позабыл. Но они говорили по-английски с акцентом, который не был ни британским, ни американским, в этом я уверен.

Мальчика звали Эдди. Он был примерно моего возраста. У него был велосипед, и парень уже умел на нем ездить.

Велосипед был красным, колеса — черными и без спиц. Я вспоминаю свое невыносимое желание получить такой же.

Моя мама поговорила с мамой Эдди, и нам иногда одалживали велосипед. Сам Эдди потерял к нему интерес. Как только вы научились ездить на велосипеде, кататься зимой в английском парке под присмотром мамы становится не так уж и весело.

Я помню тот парк: опавшие листья и мокрые деревья. Я помню свое волнение, когда мы с мамой катили велосипед из квартиры Эдди в парк, а потом я на него залазил, пока мама его держала.

У велосипеда было только одно добавочное колесо. Не два, как обычно. Так я научился ездить на нем, наклонившись в сторону. Моя мать шла рядом, пока я крутил педали.

Шестилетний ребенок быстро учится ездить на велосипеде. Это занимает всего день или два.

Думаю, мать Эдди была красивой женщиной. Ей, должно быть, было за тридцать. У нее было двое детей: Эдди, мой сверстник, и мальчик постарше, которого я уже совсем позабыл. Думаю, ему было 13 или 14, и я не помню его имени.

По-моему, Эдди и старший мальчик были сводными братьями. Я знаю, что мать растила их одна. В то время это было не совсем обычное явление. Помню слабое чувство осуждения, но непонятно, откуда оно взялось.

Иногда мы с Эдди играли в парке, иногда — в его квартире. Не помню его игрушек, но их точно было много.

Мать Эддии была совсем небогата. Это я тоже каким-то образом узнал. Несмотря на игрушки и велосипед, они, скорее, выживали. Теперь мне кажется, что игрушки и велосипед были подарками, возможно, от отца Эдди, который не жил с ними.

Мать Эдди приехала в Лондон со своими мальчиками в надежде на признание публики — она была оперной певицей.

Моя мать и мать Эдди были почти одного возраста. У каждой из них были маленькие дети. Я не думаю, что у матери Эдди была работа, хотя я и не уверен на все сто. Моя мама тогда тоже не работала.

Они подружились. Вряд ли у них было много общего. Я даже не знаю, как они познакомились. Знаю только, что мы были соседями. Иногда мы ходили к ним в гости, и никогда не задерживались там надолго. На тот момент и мы, и они поселились в Лондоне совсем недавно.

Но у матери Эдди был план. Она сняла зал и наняла пианиста. Зал находился в центре Лондона, в Вест-Энде, наверное, он до сих пор там есть и хорошо известен. Несомненно, это ей дорого обошлось. Она сделала рассылку и расклеила листовки, обзвонила газеты и музыкальных критиков.

Она пригласила мою маму.

Я помню, как мама меня наряжала. Матерям нравится возможность нарядить своих детей, и это была именно она. Оперный концерт в лондонском Вест-Энде! Должно быть, это волнительно — смотреть, как твоя подруга выходит на сцену под светом прожекторов. Она собиралась исполнить подборку известных арий, показать городу диапазон своего голоса и свою красоту.

Дорога туда на электричках и автобусах занимала больше часа. Уже стемнело: спектакль был назначен на ранний вечер.

Мы с мамой приехали рано. Эдди не было. Но его старший брат, одетый в смокинг, проводил нас на свои места.

Холл был пуст. Сотни мест оставались пустыми. Мы сели близко к сцене, и я вспоминаю, как мама с каждой минутой нервничала все больше и больше, оглядываясь по сторонам. Я отчетливо помню, как она шептала мне: «Надеюсь, придет больше людей».

Ожидание было мучительным. Но больше никто не пришел, вообще никто. Где-то за кулисами мать Эдди ждала хоть кого-нибудь.

Наконец, нанятый ею пианист в смокинге вышел к роялю на сцене. Он был пожилым человеком с седыми волосами.

К тому времени я уяснил: мне нельзя двигаться. Я должен был сесть на стул и сосредоточиться.

Пианист начал играть. А потом на сцену вышла мама Эдди в бальном платье. Включился прожектор, и свет в зале потускнел.

Она исполнила всю программу. Она пела арию за арией в пустом зале. Моя мама вспоминает, что прошло больше часа. Я помню, что это было долго. В антракте она осталась за кулисами.

Моя мать была поражена. Я редко видел ее такой расстроенной. И даже тогда, в таком юном возрасте, я тоже понимал, что это унижение. Я не забыл это ощущение до сих пор.

Мать Эдди была хорошей певицей. Она не была сумасшедшей. Она училась в консерватории. На сцене она не звучала неуместно.

Этот момент вспоминался мне много раз. Она могла выйти на сцену к морю пустых мест и понять: «В этом нет смысла. Я не должна через это проходить».

Но она заплатила деньги, деньги, которых, я думаю, у нее не было. Она взяла напрокат платье. Капельдинером был ее сын. Моя мама и я были зрителями.

Она спела для нас всю программу. Я уверен, что она пела и для себя в том числе, из последних сил, в которых мы все нуждаемся и которые мы должны находить. Я часто думал об этой смелости, потому что она стояла в центре, совсем одна, и старалась изо всех сил.

Некоторое время спустя — дни или недели, я не могу вспомнить — я ехал на велосипеде Эдди без дополнительного колеса по одной из узких асфальтовых дорожек парка. Я помню свое воодушевление, запах воздуха, влажных листьев, холода и английских зимних сумерек. Я помню присутствие матери рядом со мной и ощущение, как велосипед легко движется подо мной и как я хорошо на нем балансирую.