Рядом с нашим приемным отделением есть стометровый коридор. Он совершенно прямой, начинается у дверей для машин скорой помощи и заканчивается вестибюлем. Тяжелые автоматические двери открываются в обе стороны. К этому коридору спускаются лифты. Прямо над ним реанимация. С одной стороны вестибюля расположены радиологические кабинеты: компьютерные томографы, МРТ, рентгеновские аппараты, с другой — травматологический кабинет и само приемное отделение.

Люди ходят туда-сюда, пациентов возят к лифтам и в кабинеты, но часто коридор пустует. Можно стоять в одном его конце и через открытые двери просматривать его полностью.

Иногда, чаще поздно ночью, меня это завораживает: ощущение тишины и пространства, а также идеально прямой контур коридора, напоминающий шахту лифта, уходящую глубоко вниз.

По этому коридору возят очень много людей. Я думал об этом, стоя у дверей для машины скорой помощи и глядя, как мимо меня проезжают каталки. Но лучше всего, когда в коридоре пусто и тихо. Вот тогда все это пространство вызывает благоговение. Мы входим в него, нас окутывает бездна, и двери мелькают мимо одна за другой.

На восточной стене висят памятные доски. Их десятки, и все они одинаковые, в виде наград от управления больницы. Заслуженная медсестра, заслуженный технический специалист, заслуженный регистратор как признание заслуг умерших людей.

На каждой доске есть фотография, год смерти и список достижений, тисненый золотым шрифтом. Врачей нет на этом мемориале. Они приходят и уходят анонимно и безлико, и их быстро забывают. Коридор достаточно длинный, а стены пустые, поэтому мемориальные доски никто не снимает. В некотором смысле они похожи на надгробия.

Ночью я часто и подолгу рассматриваю эти фотографии. Истории некоторых людей насчитывают более 20 лет, и я теперь один из немногих, кто знает их в лицо.

Большая больница со временем наполняется привидениями. Так много людей приходит и уходит, так много студентов, ординаторов, пациентов, медсестер. Бесконечные рождения и смерти: быстротечность жизней вокруг захватывает дух. Только здание остается таким же. Да и буфет расположен там же, где и раньше.

Я работаю здесь почти 25 лет. Этот суровый город на окраине пустыни всегда казался далеким от мира. Может быть, именно поэтому я и остался. Мне нравится смотреть на три древних вулкана около города — первобытные, суровые и похожие на останки динозавров в своем равнодушии ко времени. Звезды ночью тут яркие, звук разносится далеко вглубь пустыни, мерцают огни города. Быть чужаком в своей собственной жизни — это красота и эстетика, определенная терпкость. Вы ходите туда-сюда, через ту же улицу, к той же парковке, и улица, по крайней мере, не изменилась.

Юте, Джейми и Джерри уже мертвы. Чарльз сейчас на пенсии, тихий, как всегда, Мэри больна, но продолжает работать. Есть Эрин с дочерью, и красивая Кейт, которая куда-то переехала, и Кэндис, и Линда, которая уже живет в Калифорнии, и Терри, у которой фотография дочери была напечатана на пуговице, и Майк с Викторией, мои друзья. Я знал их всех. Не очень близко, не всегда мне удавалось вспомнить их фамилии, но я был знаком с ними. Когда проходил мимо, я поднимал руку и махал им.

Помню Юте в коридоре. Помню, как ее привезли в приемное отделение, помню, как она стояла и обнимала меня, плакала, помню, как ее лицо осунулось. У нее была опухоль мозга, жить осталось всего несколько месяцев; мы оба это знали и не надеялись ни на какое чудо. Юте была немкой. Но не из класса очков в тонкой оправе, свободного английского и отработанных навыков, не из класса дисциплины, утонченности и прогрессивных извинений за грехи прошлого.

Юте была из немецких рабочих, из класса дешевых автобусных каникул, сосисок, пива и пугающих застольных песен. Когда она была молоденькой девушкой, встретила американского солдата, афроамериканца, и вернулась с ним в США. Они расстались много лет назад, и у Юте остался сын. По ее словам, муж оказался «засранцем».

Я помню Юте белокурой, немного грузной и такой белокожей, что казалась полупрозрачной. Она была добросердечным, нежным человеком. Юте умерла в пятьдесят с небольшим, и это было несправедливо. Она обняла меня и заплакала, потому что мы были знакомы некоторое время и я несколько раз присматривал за ее сыном.

И Джерри… он работал достаточно давно, так давно, что никто его уже не помнит, что никто и не говорит о нем, о его службе на флоте, коротко зачесанных волосах и тонком запахе сигаретного дыма и о его слабости. У него было прекрасное чувство юмора, он был компетентным, опытным и рассудительным медбратом. Однажды ночью в один момент его не стало.

Затем Джейми, который каким-то образом обнаружил, что он может носить шотландский килт на работу, не нарушая при этом дресс-код. Это был совсем молодой парень с цветными контактными линзами, со своими безобидными жизнерадостными странностями и коричневым хвостиком. Однажды ночью он пролетал мимо вулканов во время шторма. От этого полета отказывались другие экипажи. Вертолет рухнул на землю в темноте и прожег маленький черный кружок в поле шалфея. Я видел фото в газете.

Я думал об этом полете над пустой пустыней в метель. Ветер, очки ночного видения, попытки выбраться из непогоды. Пилот не смог их посадить. Каким ужасающим, должно быть, был тот момент. Никто и никогда не узнает, что именно произошло.

Я летал на вертолете ночью. Вы не видите ничего вокруг.

Но большинство из людей на мемориальной доске прожили свою жизнь, как и все мы, шаг за шагом, день за днем, получая от нее удовольствие по мере возможности. Они растили детей, делали свою работу. И хоть я знаю об этом, мне нужно напоминать себе почаще, что они проходят день за днем мимо меня.

Я иду в кафетерий в четыре часа утра, к самому открытию. Кафетерий находится в главном здании больницы. Он отгорожен от отделения скорой помощи коридором. Дорога туда занимает около 5 минут.

Я прохожу почти весь коридор. За ним — травматологический кабинет, под которым ждут люди. Там они есть почти всегда. Пусто там бывает так же редко, как редко выпадает снег в рождественское утро.

Они сидят на пластиковых стульях, сгорбившись. Их всего несколько. Среди них очередной бездомный в инвалидной коляске, припаркованной у двери.

Я прохожу мимо и иду в сторону главного корпуса. Я ношу с собой телефон и пейджер, но надеюсь, что ни один из них не зазвонит, потому что приятно пройтись по пустым коридорам в четыре часа утра, когда никого нет и вокруг абсолютно тихо.

Я пересекаю один из застекленных коридоров. Ночью в нем можно увидеть свое собственное отражение.

Некоторое время я иду со своим призрачно несовершенным близнецом в холодных стеклах. Холодных, ведь сейчас зима.

Над головой поблескивают лампы. Свет слегка подергивается, словно лампы испускают какой-то высокий звук.

Меня снова окружают белые стены, и вот я в кафетерии.

Собралась небольшая очередь, ведь все в больнице знают, во сколько открывается кафетерий.

Повар — мексиканка. Она говорит по-английски с сильным акцентом.

— Доктор, что вы хотите? — спрашивает она.

Эта женщина примерно моего возраста. Я вообще ничего про нее не знаю. Знаю только, что она давно здесь работает. Резиденты и медсестры терпеливо ждут своей очереди.

— Тортилью, — отвечаю я, — с зеленым чили.

Повар кивает, раскатывает лепешку на гриле, разбивает на нее два яйца и кладет рядом с ними ложку холодного рубленого зеленого перца чили. Я жду. Она принимает другие заказы. Женщина делает это десятилетиями, и это для нее не представляет особой сложности.

Я смотрю, как яйца начинают потрескивать, тортилья становится коричневой, а ложка зеленого перца чили теряет форму.

Я возвращаюсь тем же путем, каким и пришел. Несу белый бумажный пакет с тортильей, как ребенок — ссобойку.

Белые стены, изгибы и повороты коридоров, лестница, мое отражение в стеклах, и теперь я вижу еще и пакет в своей правой руке.

Угол, еще один, автоматическая дверь, и еще одна. Каждая из них моргает и с кряхтением открывается, когда я прикладываю свою карточку к датчику.

Травматология. Человек в инвалидной коляске не двигается. Остальные тоже лежат и спят. Ничего не происходит. Похоже на автовокзал. Похоже на место, где люди чего-то ждут.

Они там, чтобы спастись от холода. Если будет тихо, мы им позволим. Сквозь фонари у входа пролетают хлопья снега. Но тут тепло, и люди дремлют.

Я в последний раз прикладываю карточку, выхожу в коридор.

Все двери открыты. Я останавливаюсь на мгновение, как всегда. Пусто и красиво, словно попал в другой мир.

Задача ясна: мне надо без отчаяния заглянуть в глубины этого пространства.