Отец позвонил мне, потому что ему было больно и он задыхался. Он решил доживать остаток своих дней в одиночестве, наедине с самим собой.

Я ругался на него, как и подобает хорошему сыну. Я угрожал ему, когда того требовали обстоятельства, и настаивал, когда слышал в его голосе неуверенность. Очевидно, что отец хотел жить в безопасности и чтобы о нем заботились. Он стал таким же упрямым, глупым и напуганным, как и все старики, когда тела начинают их подводить. Они ведут себя будто маленькие мальчики.

Но в ту ночь отец послушал меня: он позвонил в скорую, его отвезли в больницу и спасли. Они сделали ему коронароангиографию и обнаружили бляшку, большую, готовую убить его. Бляшка оказалась больше, чем мы ожидали. На ум приходило сравнение со спелой сладкой ягодой, которая ждала, чтобы ее сорвали.

Отец жил в десяти часах езды от меня. Я ушел с работы сразу, как смог.

Я мчал в темноте на север, в Колорадо, в своей новой машине с запахом кожаных сидений, с современной стереосистемой и цветными цифрами на приборной панели. Я знал давление в шинах и температуру на улице, и я точно мог сказать, как далеко мне ехать.

К тому времени мне уже позвонили из больницы и сообщили, что с отцом все в порядке, его сердце не пострадало, но в дороге мне все равно было страшно. Я был в том возрасте, когда родители начали потихоньку уходить. То поколение должно было вот-вот исчезнуть и оставить нас одних.

Пошел снег, сначала небольшой, потом все сильнее и сильнее, поэтому я выключил дальний свет. Ехать по темной пустой дороге через горы в метель все равно что упасть в бездну. Я чувствовал под собой сиденье с подогревом и холод на костяшках пальцев, дорога стала совсем белой, а температура упала до трех градусов выше нуля. Я слушал классическую музыку и продолжал вести машину, загипнотизированный, размышляя о жизни и ее медленном, но верном течении.

Больница, в которую я приехал утром, показалась мне огромной и непозволительно дорогой. Подобные госпитали живут за счет производств вокруг них. В том городе, где мой отец решил жить, были рабочие места и приличные дома. В Америке еще есть районы, подобные этому, где выставленные счета оплачиваются полностью, а недовольство толпы не так очевидно.

Я вошел в отделение неотложной помощи, и оно мгновенно утомило меня, потому что все вокруг было огромным, чистым и хорошо оборудованным. Здесь дежурила парочка врачей, которым отлично платили и предоставляли хороший соцпакет. Это было место, где ценились цифры, отзывы клиентов и скорость, место, которое рекламировало отсутствие очереди. По городу были развешены блестящие рекламные щиты, приветствовавшие новых специалистов.

Медсестра указала мне дорогу к информационному столу, и я пошел через холл, где старшеклассница играла на скрипке, к стойке, за которой сидела пожилая волонтер. Она глянула на меня своими водянистыми голубыми глазами, когда я спросил дорогу, и показала лифты. Я нашел нужную палату и постучал в дверь.

Мой отец выглядел маленьким, хрупким и одиноким. Он сидел в своем больничном халате на стуле, рядом с кроватью.

Когда я был еще ребенком, какое-то время мы жили в Бразилии. Однажды возле нашей квартиры на меня напала банда — человек пять или шесть. Мать отправила меня в магазин за молоком, а они появились из ниоткуда. Вот я иду через парк, прямо по траве, с холщовой сумкой для покупок, а в следующий момент уже окружен бандой, они смеются и пронзительно кричат, а один даже снял сланцы и выполнил движение из капоэйры, как будто в ожидании удовольствия.

Я смог перебежать через улицу, наткнувшись на пробку. Машины замедляли ход, водители сигналили, но я добрался до магазина со своей сумкой и подумал, что я в безопасности, потому что они не последовали за мной.

Я купил молоко и подождал около получаса, внимательно выглядывая за дверь. Я подумал, что они ушли.

Уже с молоком я пошел обратно, и в течение нескольких минут мне даже казалось, что я в безопасности.

Но они все равно ждали меня за одним из многоквартирных домов, потому что им больше нечего было делать, им было скучно. Они ждали, потому что знали, что я был иностранцем, и им было любопытно.

Они снова напали на меня, выбили пакет с молоком у меня из рук, и он упал на землю. Молоко разлилось. Затем они накинулись на меня: я сопротивлялся изо всех сил и даже замахнулся на них. Я понимал, что они могут очень сильно навредить мне, что это не школьный двор, а нечто большее. Это было страшнее, чем все, что я когда-либо испытывал раньше.

Моя рука горела, как будто на ней поставили клеймо, и я понял, что меня укусили. Один из них вонзился своими зубами прямо мне в плечо, и синяки в форме двух полулуний сходили еще несколько недель, пока рана заживала. Я помню, как вырвал руку и попытался дать отпор и уйти. Это было невозможно, их было слишком много.

Меня спас молодой католический священник, который проходил мимо в рясе. Он поднял крест над головой, крича по-португальски: «Остановитесь во имя Господа».

Почему-то они послушали священника. Меня это удивляет по сей день. Банда отступила и отпустила меня, и я помню, как священник стоял там, торжествующий, его глаза горели, как будто он узрел истину.

Я побежал домой, потрясенный и испуганный. На руке кровоточил укус. Молока я не принес.

Моему отцу тогда было за сорок. И когда он увидел меня в дверях, а я рассказал ему эту историю, он сделал то, чего я бы сейчас, наверное, не сделал.

Он затащил меня по лестнице в дом и спросил, где они, а затем пошел за ними.

Священник ушел. Но банда все еще сидела в парке на траве под деревьями, и когда он их увидел, не заколебался. Он просто бросился к ним, быстро помчавшись по траве.

В том возрасте мой отец был еще быстр и силен. В колледже он занимался боксом и рестлингом. Но никогда раньше я не видел в нем такой свирепости. Тогда я увидел это очень ясно. Меня это испугало, потому что он не контролировал себя.

Когда они увидели моего отца, побежали врассыпную и спрятались по подъездам в жилых домах вокруг. Они были мальчиками и среагировали, как мальчики. Я рад, что он не поймал их.

Я сидел там с неуклюжим, но уверенным в себе кардиологом. Это был высокий и сутулый мужчина моего возраста в слегка застиранном белом халате и кроссовках. Он сказал мне, что ему нравятся такие старики, которые самостоятельно ходят в походы в пустыню и никого не слушают. Я знал, что он имел в виду: он любил тех, у кого есть дух, стариков, которые не сдаются и которых нужно вытаскивать с того света насильно.

Кардиолог был терпелив. Он разъяснял детали и отвечал на все вопросы. Мой отец сидел прямо и смотрел очень внимательно на человека, который спас его.

Я поблагодарил доктора в холле. Я услышал благодарность в своем голосе и почти плакал, хотя не думаю, что он понял это.

Я почувствовал его внутреннюю силу, когда он стоял в холле и описывал мне, что случилось. Осознавал мощь больницы вокруг себя и тяжесть историй внутри нее. Конечно, я привык быть на его месте, парить над событиями, чувствуя, как они едва касаются меня и протекают мимо. Теперь я был по другую сторону, как обычный родственник пациента.

Отец настоял на том, чтобы поехать домой. Два дня назад он оставил свой грузовик на паркинге. Он мог купить новый, если бы захотел, но всегда отказывался.

Этот старый грузовик проехал почти 500 тыс. км — десять окружностей Земли и немногим больше, чем расстояние от нас до Луны. Я помню, как в детстве наблюдал одну из высадок на Луну с отцовских плеч: он смотрел в ночное небо, показывал пальцем на Луну и рассказывал мне, что там гуляют люди.

Я последовал за ним с парковки вверх по улице, на шоссе и дальше за город, в деревню, мимо тяжелых заснеженных полей, прямо к дому, который он снимал. Он не хотел показывать его мне, потому что дом был слишком скромный. Чтобы вы понимали, у моего отца достаточно денег, дом он выбрал по желанию, а не из необходимости сэкономить.

Этот маленький домик стоял на краю поля. Из окон открывался вид на горы и на покрытый льдом пруд. Домовладелец жил через дорогу в большой усадьбе.

Отец арендовал дом пустым, он купил несколько предметов мебели в комиссионном магазине — диван и кровать, несколько тарелок и чашек — ровно столько, чтобы прожить, и не более того. В доме было чисто и жарко. В душе было мыло, и ванная была в порядке. На полу спальни не было одежды, кровать была застелена, на ней были простыни, и все это меня порадовало.

В душе мой отец — истинный странник. Он выбрал дистанцию, отчуждение и избавление от привязанностей. Я не уверен, что он понимает, почему это делает. Очень немногие из нас действительно понимают сами себя.

Но на стенах, тумбочке и комоде были фотографии из прошлого. Мы с братом в детстве, в юности, из мест, в которых мы жили и путешествовали как семья, когда еще были семьей. На фото была Япония, Бразилия, Иран, каникулы в Африке и в Непале, Амазонка, Пакистан и Индия, пляжи, горнолыжные склоны, горные хребты. Стояли фото из автобусов и с вокзалов. Это долгое путешествие для него все еще продолжалось. Были и наши дети: мой сын и дочери моего брата.

Я думал о том, как призраки прошлого бесконечно за нами следят. Это те темные ангелы, которые будут любить нас вечно.

Я остался в те выходные и сходил с ним в магазин. Мы купили готовой еды, а затем вернулись домой, и отец поставил классическую музыку, точно так же, как делал все мое детство, и мы поговорили об обычных вещах, как в моем детстве. Мы обсудили мировые события, политику, искусство. Отец рассказал о своем туристическом клубе, и о птицах, которых он видел, и о своей последней поездке, и о шести ягуарах на берегу перуанской Амазонки. Он показал мне фотографии, сделанные им с каноэ, которые я уже видел, ведь он прислал их мне по электронной почте.

Но эта госпитализация потрясла его, я знал, что он готов был сдаться, когда понял, что боль, которую он игнорировал, прошла, и одышка исчезла. Я задавался вопросом, было ли одиночество, которое он выбрал, а точнее сказать, которое выбрало его, утешительным или пугающим. Потому что я заметил кое-что еще: он устал в одиночестве в том арендованном доме, и, вернувшись со мной, он, казалось, почувствовал облегчение. Как будто исчезло какое-то невысказанное давление или глубокое беспокойство. Он казался если не счастливым, то, по крайней мере, более умиротворенным, как будто принятие этой пустоты, наконец, позволило осознать мир вокруг себя, хотя какое-то беспокойство и сохранилось.

Мне пришлось уехать: на следующий день нужно было работать, да и мои собственные дела ждали. Это ответственность, которую мы возлагаем на себя, и решения, которые мы принимаем, и пути, по которым мы выбираем следовать, даже если мы не видим их так ясно, как хотелось бы.

Итак, я поехал домой на машине за 40 тыс. долларов с подогревом сидений, и снова пошел снег, и мне бы остановиться, но я продолжал ехать, потому что надо было на работу, потому что были счета, которые нужно оплатить, и мое имя было в графике, потому что оставаться в этом доме было трудно. Мой отец — пожилой человек, и я не знал, что я могу сделать, чтобы ему помочь. Я знаю, что он хочет, чтобы я помог, но как я смогу сохранить себя, помогая ему, и как справиться с вопросами, которые я так часто видел на лицах своих пациентов и их родственников. Проходят годы. Их мать снова упала и хочет домой, или их отец забывает их, ставит замороженные обеды на плиту и оставляет конфорку включенной. Брат, сестра — и все работают. И теперь эта история касается и меня.

Той же дорогой я держал обратный путь в темноте, по снегу. Казалось, что прямые линии сходятся в центре. Я замедлил скорость, посмотрел вперед и подумал о прошлом, о моих ошибках и о моем собственном сыне. Надеюсь, когда придет мое время, он будет рядом.