Пациентка лежала в окружении дочерей. На ее лице не было ни единой эмоции. Женщина внимательно слушала переводчика с вьетнамского языка: мы организовали прямое включение из Калифорнии.

— Она говорит, что болеет уже год.

Крошечная женщина, миниатюрная, как ребенок. Ее дочки пристально смотрели на меня. Старшая обратилась через переводчика.

— Даже если вы не знаете, что это, то хотя бы скажите, почему ей становится хуже.

— Не знаю, — ответил я. — Спросите пациентку, почему она пропустила консультацию.

Переводчик говорил долго, и мне было интересно, что обсуждалось, помимо моего вопроса.

— Она не смогла доехать, — наконец сказал переводчик.

— Спросите ее, одинока ли она, — попросил я, глядя на ее дочерей, — я знаю, что она живет одна.

— Нет, — ответил переводчик после короткого диалога с пациенткой. — Она говорит, что не одинока. А еще она говорит, что у нее болит живот.

— Мне надо посмотреть, готовы ли анализы, — сказал я.

Это был какой-то замкнутый круг. Женщины обменялись взглядами.

Вернувшись к компьютеру, я увидел в записях его имя.

Джо.

Я внезапно понял, что он сидел там же, где и я, и на этом же компьютере набирал предыдущий дневник осмотра этой же женщины. Странно было читать то, что он написал, и видеть, насколько его мысли перекликаются с моими собственными.

Джо был огромным. Его вес уже вызвал вопросы, которые никто не хотел задавать. Как он мог позволить себе так растолстеть? Почему он не предпринял меры, неужели у него нет силы воли, веры в себя?

Каждый раз, когда Джо приходил на ночную смену в отделение реанимации, он в течение нескольких минут медитировал в комнате отдыха. Садился, закрывал глаза, вытягивал руки и слушал что-то через наушники со своего мобильного телефона. Возможно, это была музыка, проповедь, книга самопомощи или какая-то мантра. Я ничего не мог услышать, громкость была слишком низкой. И если я заходил в комнату отдыха и видел там Джо с закрытыми глазами, который слушал что бы то ни было, я всегда уходил. Мне не хотелось видеть, как он сидит в своих ковбойских сапогах, со своей черной козлиной бородкой и хвостиком, заполняя своим огромным телом весь стул и так явно готовясь к предстоящим часам.

Начало 12-часовой ночной смены немного похоже на ее же конец. Вы прямо ощущаете предстоящую тяжесть испытания. По дороге на работу все кажется немного странным, даже звук собственных шагов по парковке.

Когда вы приступаете к работе, все снова становится обычным: знакомая борьба с сонливостью в три или четыре часа утра, настороженность при звуке входящего сообщения, графики, одни и те же проблемы, попытки сконцентрироваться, чувство притупления, а затем обострения эмоций и сознания с восходом солнца. Вы стараетесь игнорировать шепоток страха на заднем фоне, который никогда не оставляет вас наедине с событиями и решениями, которых они требуют.

Джо брал много ночных смен. Он оставался чужаком, к нему никто не хотел приближаться. Иногда проскакивали замечания, достаточно невежливые, но никого это не заботило. По большей части его встречало безразличие, слегка пренебрежительное терпение, ведь единственной отличительной чертой Джо был невероятный размер его тела.

Но Джо хорошо справлялся со своей работой. За невозмутимым спокойствием сложно было понять его характер. Он работал один всю ночь, стабильно, без сбоев. Я доверял ему, не уважая его, и это правда. Я осуждал его внешний вид, как и все остальные.

Иногда встречаются люди, олицетворяющие наши страхи. «Я мог бы быть таким же», — думаете вы. Но это был не тот случай. Я считал, что у нас с Джо не было ничего общего. Я был абсолютно равнодушен к этому человеку. Мы оба смотрели друг на друга с почти полным безразличием, без каких-либо эмоций. В конце концов, я понял, что не знаю о Джо ничего.

Но медсестры рассказывали о нем. Они говорили о каких-то бывших женах и подругах и о ребенке — младенце, — он появился где-то посередине этих любовных историй. Я знал, что однажды ребенок заболел. Медсестры были в курсе, потому что Джо рассказывал им о своей жизни в моменты слабости, которых, я думаю, было не так уж и мало.

Однажды он рассказал мне о своем «Харлее», на котором ездил по выходным, катался по пустыне и посещал разные города. Он сказал, что любит фотографировать. Я полагаю, что это была та самая светская беседа, к которой вы возвращаетесь в памяти после того, как что-то случится. Джо приехал откуда-то со Среднего Запада. Он работал в нескольких больницах. Затем обосновался здесь на какое-то время. Вроде бы он успел поработать здесь уже несколько лет, но я не был точно уверен, сколько именно.

Я полагаю, что я снова начал думать о Джо, потому что он был для меня своего рода испытанием. Смогу ли я быть милосердным? Найти сочувствие к тем, к кому ничего не чувствую?

Наши холодные сердца изобличают нас.

Уход за пациентами чреват психологическими травмами. Об этом не принято говорить. Работники этой сферы тоже люди. Они терпят своих партнеров и неблагополучных детей, попадают в бесконечный цикл угождения слабым и умиротворения жестоких. Больше всего это заметно по тем, кто выбирает работу по ночам. Ночная смена предназначена для беспокойных и неуравновешенных, для тех, кого не принимает толпа, для тех, кто одинок, хочет сохранить свои секреты, отойти от дел остального мира.

В больнице ночью чище, чем днем. Приходит ощущение, что вас, наконец, оставили в покое: никто не беспокоит, вы просто работаете. Тишина нарастает с каждым часом. Цена, которую вы платите за эти преимущества и возможность выговориться окружающим медсестрам, бесконечная тяжесть времени. Вы прямо физически его ощущаете, сознание замедляется, чтобы быть начеку, приходится вставать, ходить и встряхиваться.

Медсестры помогали ему, как и всем нам.

Позже Анна рассказала мне, что случилось с Джо. Анна — тихая женщина, темноволосая и темноглазая. Она родилась и выросла в этом городе и никогда не уезжала из него надолго. Ее семья живет в Нью-Мексико сотни лет. У Анны уже есть дети. Свою жизнь она обсуждает редко и в целом мало говорит. Эта женщина работает медсестрой уже долгое время.

Джо расстался с женой и переехал в дешевую квартиру. Их маленькая дочь осталась у нее. Большая часть его денег уходила на ее содержание. Оставшегося на жизнь хватало, но не более того, потому что Джо был ассистентом врача, а не врачом, и ему платили половину зарплаты за ту же работу. Ничего личного.

Работники вроде Джо пользуются спросом. Повсюду есть работа, и всегда есть выбор. Но Джо нравилась пустыня и пространство. Даже при желании не мог уйти, ведь он хотел растить свою маленькую девочку.

Джо был одинок, поэтому он взял собаку из приюта. Пес был молодой и полный энергии — поджарая коричневая дворняга. Однажды я даже случайно увидел его фото на мобильном телефоне Джо.

Он пытался похудеть. Выгуливал свою собаку: она была его товарищем, его поддержкой. Однажды зимним снежным утром, когда тротуары были покрыты льдом, собака сильно потянула за поводок, и Джо поскользнулся.

При своем среднем росте он весил около 130 кг. При падении его подколенное сухожилие почти полностью оторвалось от кости.

Анна взяла собаку, ухаживала за ней и навещала Джо в больнице после операции, а позже и в реабилитационном центре, когда он начал вставать и ходить.

В то время я ничего об этом не знал. Я не видел Джо пару недель, даже не подозревал, что он не работает.

Сомневаюсь, что я смог бы обсудить это с медсестрами в дневную смену. Эти женщины от 30 до 40 лет со своими проблемами и семьями знали все подробности его жизни — суматоху, одиночество — и даже временами сплетничали и смеялись над ними, но, в конце концов, они помогли ему, когда он упал, потому что больше у него никого не было.

Это типичная американская история об одиночестве — самой распространенной проблеме белого человека в США, о которой никто никогда не говорит, потому что в конце жизни белокожие американцы часто остаются одни. Их спутники жизни приходят и уходят, по одному, по двое, или не приходят совсем. Семьи разбросаны, безразличны друг к другу, людей уносят обстоятельства, работа, браки, разводы и прочие дела. Они уезжают в другие места, в другие штаты и города. Ценность семьи падает из-за индивидуализма, рыночных отношений и идеи, что каждый должен пробиваться в одиночку.

Операция по восстановлению оторванного от кости подколенного сухожилия тяжела и болезненна. Лишний вес все усугубляет — невозможно содержать рану в чистоте. Так что это было испытание для Джо, бесконечный пот, запах и отделяемое из раны.

Когда все случилось, он находился в медучреждении на реабилитации, получал антибиотики.

Он написал Анне, когда его просьбы о помощи были проигнорированы. Она показала мне сохраненные сообщения. Анна не плакала, но была близка к этому.

«Я думаю, у меня тромбоэмболия легочной артерии, но никто не реагирует на кнопку вызова», — написал он.

Я держал ее телефон в руке и читал сообщения одно за другим. Отчаянные, испуганные просьбы о помощи, которые она увидела через несколько часов, когда было уже слишком поздно. Я представил его огромное тело в постели. Джо не мог самостоятельно встать, он был жертвой безразличия и невежества персонала, который не заметил чрезвычайной ситуации, хотя он и сигнализировал им, как мог. Джо, должно быть, чувствовал, что его хоронят заживо.

Он оказался прав. Тромбоэмболия легочной артерии — это, по сути, сгусток крови, который попал в легкие, потому что он несколько недель лежал на спине. Это боль, одышка и чувство ужаса, когда тромб такой большой, как был у него.

Так что он лежал там, писал сообщения, ждал и взывал о помощи. Когда помощь, наконец, подоспела, он был мертв.

Для многих на этом история заканчивается: некролог в газете, отпевание, могилка, жизнь течет своим чередом. Это обычное безразличие, которое мы испытываем почти ко всем, кого знаем.

Требуются невероятные усилия, чтобы противостоять естественному ходу событий. Это требует чего-то большего и, возможно, чего-то более важного, чем собственное эго. Нужен такой человек, как Анна, которая удивила меня своим дальнейшим поступком.

Она организовала выставку фотографий Джо. Она нашла их на компьютере в его квартире; он когда-то дал ей ключ.

Медсестры, которые работали с ним в течение этих нескольких лет, завели специальный фонд и внесли туда деньги, а ведь 100 долларов для них — немаленькая сумма. Сотня долларов — это больше, чем просто жест. Но каждая внесла по сотне, а затем они сели и пересмотрели более тысячи фотографий.

Джо подходил к фотографии серьезно. У него была хорошая камера. Он ездил почти все выходные на своем Харлее, а Нью-Мексико полон пустых дорог, синего неба и скал, сосен, кедров и шалфея, койотов и лосей, лугов и черной лавы на западе и километров пустыни на юге.

Медсестры распечатали и выставили снимки, которые понравились больше всего. Они арендовали одну из публичных библиотек на окраине города. Женщины купили торт и колу. Они развесили листовки и разослали групповое электронное письмо.

Библиотека была в 40 минутах от моего дома, и я почти решил не идти. На самом деле я еле заставил себя пойти, потому что Джо не был важным для меня человеком. Если бы мы поменялись местами, я не думаю, что он бы пришел.

Я был чуть старше его. Он был в состоянии нести свой вес только потому, что ему было немного за сорок. Еще пару лет, и это стало бы невозможным.

Но я сделал это. Сел в машину и поехал по указателям к пригороду, где дома были немного дешевле, а преступность не так высока, где люди, работающие за небольшую зарплату, могут создать и содержать семью.

На мероприятие пришли медсестры со своими мужьями. Их было немного, и они были приятно удивлены, увидев меня. Мы с удовольствием ели торт с ванильной глазурью и запивали его колой.

Бюджет у медсестер был небольшой, поэтому фотографий было не так много. Едва ли дюжина висела в рамках из Hobby Lobby, но каждая из них была с тщательно написанным от руки заголовком.

Большинство снимков были хорошими. Они были не хуже фотографий, выставленных на продажу в местных ресторанах, или тех, которые выигрывают призы в школах. Арка, дверь, кирпичная стена. Красные перцы чили на солнце. Пустая дорога. Осины в Санта-Фе. Человек верхом на лошади, солнце позади него, и белые облака над Сангре. И Карлсбад глубоко под землей, освещенный прожекторами.

Но подсолнечник был лучше всего остального. Он был черно-белым, снятым на хороший объектив с близкого расстояния. Я задержался перед цветком — он был прекрасен.

Мероприятие не собрало людей. Время было неудобным, место — далеким, и все такое. Никто из других докторов не пришел. Я их не винил. Я думаю, что сам пошел, потому что доброта медсестер меня задела. Сорок минут езды темным вечером казались усилием и жертвой ради успокоения совести. Но я ошибался, потому что подсолнух, в конце концов, заставил меня почувствовать. А ведь отсутствие эмоций уже тогда казалось мне таким опасным и пустым.

Его дневник гласил:

«66-летняя женщина, говорящая на вьетнамском языке, с хронической болью в животе, по поводу которых она уже неоднократно поступала, обратилась сегодня с той же жалобой. Данные физикального обследования и лабораторные показатели в норме. Я считаю, что дополнительные обследования не требуются. Я посоветовал ей проконсультироваться со своим лечащим врачом, не пропускать назначенные визиты, как она много раз поступала ранее, и возвращаться при ухудшении симптомов. Я подробно объяснил это всем присутствующим членам семьи с помощью вьетнамского переводчика».

Затем он выписал ее с диагнозом «хроническая боль в животе».

Итак, я вернулся в смотровую. Мы молча ждали подключения переводчика из Калифорнии.

— Я отправляю ее домой, — сказал я. — Все ее анализы в норме. Ей нужно приходить на прием. Я просмотрел записи и знаю, что это уже случалось много раз. Они понимают?

Переводчик говорила через динамик, и ее голос казался очень далеким, бестелесным и металлическим. Пациентка и ее дочки внимательно слушали.

Они ответили, и переводчик заговорил снова.

— Да, — сказала она, — они понимают.