Если не опускать взгляд ниже шеи, то Кэтрин могла показаться довольно привлекательной женщиной, нежной и умной. Интеллект так и блестел в ярких глазах под тонкими проволочными очками.

Когда взгляд падал ниже, становилось непонятно, какого Кэтрин пола. Ее тело было огромным, настолько отечным, что она едва могла двигаться. Нам пришлось помочь фельдшерам поднять ее с каталки и переложить на кровать. Пациентка задыхалась даже с кислородной маской на лице.

Мы сняли с нее рубашку, обнажив грудь, которую затем накрыли простынью. Кожа пациентки была серой, влажной и холодной. Ее кисти и стопы посинели. На ум приходило сравнение с мешком муки в холодильнике.

— Я не могу дышать, меня тошнит, помогите мне.

Пациентка выдавала по слову между вдохами, они постепенно нанизывались, как бусы на веревочке, в короткие предложения.

— Помогите мне, — повторила она, а потом заплакала.

Она плакала и хватала ртом воздух одновременно.

Я спросил ее, согласна ли она на ИВЛ. Опять же, я вынужден был взять ее согласие на сердечно-легочную реанимацию в случае клинической смерти. Я должен был перейти прямо к этому разговору.

— Я не хочу ничего этого, — сказала она. — Меня так тошнит. Я так боюсь. Пожалуйста, помогите мне!

— Что вы хотите?

— Что-нибудь от тошноты. Что-нибудь от боли. О, Боже.

Этим она отпустила мне все грехи: мне осталось только наблюдать, потому что пациентке хватило мужества сдаться.

Это было ужасное зрелище.

Первичная легочная гипертензия — таинственное, смертельное и крайне редкое заболевание. Иммунная система атакует свои же кровеносные сосуды в легких. Артерии воспаляются, становятся жесткими. Сердце изо всех сил пытается прокачать через них кровь, и через несколько лет оно сдается. Эта болезнь неизлечима. Сердечная недостаточность начинается с одышки, а заканчивается, как у этой пациентки. Она вызвала скорую помощь на дом. Медсестры приходили к женщине только несколько раз в неделю, и в тот день их там не было.

Кэтрин должна была лежать в хосписе. Но она была дома, в одиночестве.

Нам удобно давать вещам имена. Это особенно успокаивает, когда болезнь встречается редко, когда велики шансы, что она нас никогда не коснется. Что-то другое, но никак не это. Неопределенность принять гораздо легче. Ее страдания принадлежали лично ей. Болезнь выбрала ее, как знаменитость, как одну из звезд на небе.

Больница была переполнена. Клиники всегда переполнены.

Не было места, чтобы отвезти пациентку наверх, в течение нескольких часов не было вообще никаких мест. Просто приемное отделение. Днем. С толпой народа в коридоре.

Спустя некоторое время она перестала плакать.

— Вы бы хотели, чтобы мы кому-нибудь позвонили?

— Моя мама уже в возрасте. Она не водит машину. Пожалуйста, не беспокойте ее.

Поэтому мы не позвонили матери. Но пациентка хотела поговорить, и она не хотела оставаться одна, это было видно.

Я спросил ее, чем она занимается и откуда она, будто мы знакомились.

— Я художница, — ответила женщина, и ее губы заколыхались, словно круги на воде.

— Что у вас за техника?

— Я рисую акварелью.

Затем Кэтрин снова начала рыдать, поднимая и опуская руки.

Мне надо было решать, сколько ей дать морфина.

Однажды в детстве я ехал в телеге вниз по побережью Индии. Мы собирались в отель за городом.

Нас погрузили в телегу мягкой, жаркой, ветреной ночью, в полной темноте. Мы быстро отправились в путь. Конские копыта стучали по грунтовой дороге, и вдоль многочисленных пляжей ревел морской прибой. Среди облаков проступала луна, манящая и таинственная.

Но через некоторое время стало ясно, что наша лошадь обессилела. Она еле выдерживала темп. Мы едва видели животное в темноте, но слышали, как извозчик стегал ее кнутом снова и снова, пытаясь вернуться в город немного быстрее и подобрать других пассажиров. Я помню, как схватил его за руку и попросил это прекратить. Он посмотрел на меня, озадаченный и раздраженный, по его лицу читалось: «Это просто лошадь. А ты еще кто такой?»

Доза морфина — дилемма, вставшая передо мной. Слишком много — пациентка умрет, недостаточно — ей станет хуже. Такая тонкая грань. Кэтрин умирала, но я все еще не хотел ее убивать своими руками. Намерение имеет решающее значение. Вы хотите что-то сделать. Желание помочь всегда очень мощное. Вы должны противостоять себе: бездействие для врача — форма самодисциплины.

Но следующий шаг еще сложнее. Убедить, подтолкнуть ее и покончить с этим. Это требует особого мужества. Вы не можете ошибиться. Вы не можете сомневаться.

Я работал, и моего осмотра ждали многие другие пациенты. Я провел с Кэтрин всего несколько минут. Появлялись новые руки, которые надо было пожать, анализы, которые надо было заказать, резиденты и студенты, которые требовали внимания. Надо было расшифровывать электрокардиограммы, писать дневники, отвечать на вопросы, принимать прибывшие машины скорой помощи, при этом мой мобильный телефон разрывался. Мой карман не переставал вибрировать.

Мне надо было отвернуться и уйти от пациентки, и я это сделал. Но тем не менее я чувствовал ее присутствие. Я знал, что она лежала за занавеской, в углу, плача и умоляя помочь. Поведение больной было таким типичным. Медсестра сидела там и держала ее за руку.

Я пошел на компромисс сам с собой. Я дал ей почти достаточную дозу.

Ее ужас длился еще пару часов. Но, в конце концов, морфин начал действовать.

Смотреть на женщину было уже не так страшно. Ее дыхание замедлилось, голова начала откидываться. Пациентку одолела зевота. Она сонливо посмотрела вверх, моргнула. Женщина застонала как будто во сне.

Медсестра все еще сидела с пациенткой и держала ее за руку. Но ей также пришлось встать и пойти работать дальше. Львиная доля тяжелых эмоций досталась, конечно же, именно медсестре. Молодая женщина, ей еще нет 30, и ее жизнь не из легких. У нее есть счета, дети и проблемы. Я знаю это, потому что слышу разговоры в сестринской. Иногда они делятся и со мной.

К тому времени мы выключили мониторы, чтобы не звучали сигналы тревоги.

Тяжелая задача выпала этой медсестре: это она сидела с пациенткой, пока могла, смотрела прямо на нее и пыталась успокоить. Под ярким светом ламп спокойно текло время.

Когда человек умирает в помещении, это происходит в замкнутом пространстве. Смерть заполняет всю комнату, и в ней появляется чувство благоговения. Присутствующие его прямо осязают.

Я тоже его чувствовал. Но не так ярко, как в молодости. Если вам не повезло, ваше собственное сердце со временем теряет пылкость. Вы становитесь более безразличным. Опыт ретуширует жестокости мира. Это то, чему следует сопротивляться, вы должны напоминать себе, что этому надо сопротивляться.

Наконец, пациентка перестала задыхаться. Ее голова откинулась, а рот открылся навсегда. Очки все еще поблескивали на носу. Дыхание женщины становилось все реже и тише. Ее лицо медленно синело, пока не сравнялось по цвету с руками. Я был там достаточно времени, чтобы застать этот момент.

Художница акварелью. Нежная и безобидная женщина.

Отель представлял собой бетонное здание — самое приличное место на многие километры вокруг. Он был освещен прожекторами, и у воды тоже были фонари. Они подсвечивали прибой во время ночного купания. Все вокруг казалось чудесным, особенно после поездов третьего класса, жары и нищеты повсюду.

Мы вышли из телеги с ее выцветшими кисточками, красной и синей облупленной краской, изношенными подушками. Разбирая багаж, мы впервые увидели лошадь.

Она стояла под фонарем, и я помню, как сильно она меня шокировала: ее ребра, похожие на ветви дерева, и накидка под ярмом, протертая почти до дыр.

Мне бы хотелось верить, что после стольких лет я все еще увижу лошадь. Она не ускользнет от взгляда.

Извозчик щелкнул поводьями, и телега исчезла в темноте.

Я констатировал смерть пациентки: небольшой ритуал из прошлого. Я приложил к ее груди стетоскоп и сделал вид, что слушаю, посветил фонариком в глаза мертвой женщины. Затем я озвучил время, и медсестра его записала.

Это была ложная точность — именно 3:32, а не 3:30. Вы не округляете время в такой ситуации. Вы выбираете число, которое выглядит, будто его измерили, а не выбрали наугад.

Мы накрыли ее тело и перенесли в помещение для санитарной обработки, куда приезжает похоронное бюро. Пришла санитарка, заправила кровать и вытерла пол. На каталке привезли нового пациента, который не знал, что произошло здесь пару минут назад.

Затем медсестра, которая сидела с пациенткой и старалась для нее изо всех сил, вышла в зал. Я последовал за ней, дотронулся до ее плеча и пробормотал что-то утешительное — я забыл, что именно, — но она отмахнулась от меня и ушла.

Десять минут спустя она вернулась, совсем тихая. Я знал, что она снова плакала. Глядя на нее, подумалось, что она так молода. Ей так много предстоит увидеть.