Я не знаю, чей это был кран: его личный или арендованный у компании. Он был припаркован на стоянке возле дома, стоял там на прицепе.

Это был пригород: широкие улицы и коричневые домики, пустыня с одной стороны, горы Сандия с другой. Покрытые соснами серые гранитные скалы, увенчанные голубоватыми вершинами, виднеются в хорошую погоду за сотни километров.

Подъемный кран немного похож на колесо обозрения. Люлька точно так же движется наверх, потом плавно спускается. Поднимаясь, можно любоваться видами города, пустыни и гор.

Девять метров — это не так уж и высоко. Падение с такой высоты еще можно пережить.

Иногда он катал в люльке соседских детей. Это, должно быть, весело.

Крики детей меня пугают, ведь ставки так велики. Нужно понимать их интонации и эмоции. Маленькие дети не могут сказать вам, что случилось, они похожи на крошечных дрожащих зверьков.

Иногда приходится делать им больно. Надо взять кровь и поставить капельницу, а детские вены так трудно найти. Надо ушить рану, несмотря на то, что ребенок корчится и вырывается.

Дети удивительно сильны. Когда они сопротивляются, их трудно удержать, даже грудных. Они сражаются с вами и вопят, когда вы осматриваете их уши. Иногда приходится успокаивать их перед рентгенографией или любой другой процедурой, и это всегда немного волнительно. Вы должны быть предельно внимательны.

Дети прочные и уязвимые одновременно. Их сердца могут вынести многое. Они могут потерять почти всю кровь и восстановиться. Но, когда они уходят, причем очень быстро. У них такие маленькие рты. Их голосовые связки — крошечные блестящие ниточки. Иногда диаметр трубки для интубации едва больше соломинки. Ставки так велики.

Болезни у детей и у взрослых принципиально разнятся. Это всегда несправедливо. Дети никогда не виноваты. Дети падают с 9 метров, потому что не понимают опасности. Их туда подняли или же они туда залезли сами, неважно. Дети любят лазать. Они лазают, потому что когда-то на деревьях было безопасно.

Первородный грех — так я думаю об этом. Мы не можем знать об этом наверняка, но должны дать им время. Если в них есть жестокость, есть и доброта. Обещание тьмы — это одновременно обещание света. Это то, что мы подразумеваем под детской невинностью.

Я перестал видеть в качестве пациентов детей, потому что наша больница достаточно большая и для них есть специальное отделение неотложной помощи. Столкновения с детьми легко избежать, и этот выбор можно сделать даже неосознанно.

Но в тот день, когда упала люлька, все было по-другому. Это не было «простым падением с 9 метров». Подъемник был рычагом, который весил около 5 тонн. Когда люлька упала, она ударилась о землю, и сила удара оказалась гораздо больше. Я почитал потом о кранах с люлькой. Это действительно не «простое падение с 9 метров».

Поступило слишком много умирающих детей. Команда травматологов не справлялась. Мы были не готовы. Каждый врач скорой помощи тоже получил по ребенку.

Мой маленький пациент был тяжело ранен. Он лежал заинтубированный, но цифры сатурации были все равно критическими.

Я стоял там и не мог понять, почему кислород падал. На снимке все было хорошо. Казалось, что трубка стоит правильно. В капельнице было достаточно крови. Сатурация не увеличивалась. Мы перепроверяли все снова и снова. Ничего не менялось.

Я посмотрел на ребенка. Мне сложно вспомнить даже его пол. Я понимаю, о чем это говорит. Пока мы ждали, я чувствовал только собственную беспомощность. Мне опять пришлось это пережить. Я заказал еще одну рентгенограмму органов грудной клетки. Все выглядело точно так же. Я снова проверил трубку, зонд, капельницу с кровью. Мы ждали томографию. Сатурация не увеличивалась.

Дети не плакали. Когда людям очень плохо и они по-настоящему умирают, они не могут плакать.

Никто из детей даже не вскрикнул. Один за другим они умирали в реанимации, в операционной или в отделении интенсивной терапии. К утру все они ушли.

И этот мужчина, веселый сосед, который их катал, его тоже не стало. Его нашли мертвым рядом со своим краном. За это, я подозреваю, он был бы благодарен судьбе.

Он поднял люльку не так, как следовало. Если бы не было ветра, ничего бы не случилось. Дети бы поднялись и спустились, как всегда. Они бы выглянули из корзины и вернулись домой к ужину. Но подул ветер: иногда порывы случаются в это время года, иногда они поднимают песчаные бури.

Когда люлька начала опрокидываться, все цеплялись за корзину, а не прыгали, потому что именно так им велел инстинкт.

Порядок — наше все. Я думал о порыве ветра и о том, что ни ветер, ни подъемник не имеют никакого значения. Мы много слышим об опасностях, автокатастрофах, бассейнах, непристегнутых ремнях безопасности, пожарах, таблетках в шкафах. Но эта дорога была вымощена благими намерениями. Хороший парень-сосед, дети приставали к нему — подними нас, подними нас — каждый день после школы. Вероятно, он устал в конце дня.

Случай с краном меня немного изменил. Я не знаю почему, ведь эти уроки я проходил тысячу раз. Мне приходилось их учить снова и снова. Возможно, я плохо себя вел. Я не был достаточно спокоен, потому что это был ребенок. Мой мир изменился и исказился. Моя память об этом событии слегка стерта: воспоминаниям не хватает четкости. Эта туманность зловеща, в этом я уверен.

Я не могу четко думать о люльке. Это вне зоны комфорта. Четкие мысли — это бальзам на раны и утешение. Начало, затем середина, и конец. Расскажите любую историю в четком порядке, и мир вокруг будет казаться красивее.

Но история о кране с люлькой — вовсе не история. Это перечисление фактов. Люлька поднялась, и подул ветер.

Порыв ветра. Люлька качалась взад и вперед. Но он быстро опустил ее на землю. Он открыл дверь. Один за другим выскочили дети. Все пошли домой.