Когда я вошел к пациентке, она сидела на кровати со свирепым видом и скрещенными руками. Трудно было поверить, что она это сделала.

— Это полная фигня, — сказала она, затем встала и начала ходить по комнате.

Я наблюдал за передвижениями крепко сложенной молодой девушки со светло-каштановыми волосами, оттенявшими ее светлую кожу, и голубыми глазами, которыми она пристально смотрела прямо на меня.

— У меня есть права, — наконец сказала она.

— Все в порядке, — я попытался ее успокоить, словно ребенка.

— Нет, не в порядке, — повысила голос пациентка.

— Откуда вы? — спросил я.

— Из Оклахомы! — прямо взвизгнула девушка, поразив меня.

— Я вернусь, — пообещал я и ушел через стеклянную дверь. Охранники непрерывно наблюдали за моим отступлением.

— Ей нужно больше «Ативана», — сказала ее медсестра.

— Вы хотите, чтобы мы ее зафиксировали? — спросил один из охранников.

— Дайте подумать, — ответил я.

Она снова села на кровать и начала ее раскачивать.

Охранники лишь покачали головами.

Девушка была под наблюдением уже 30 часов. Днем ранее ей вызвали скорую помощь прямо на автобусную остановку, по которой она бегала с дикими криками. Фельдшеры скрутили девушку и затолкали в машину. Пациентку усыпили «Ативаном» и «Халдолом» — проверенными десятилетиями лекарствами.

Девушка отключилась. Когда она проснулась, ей стало спокойнее, и она захотела уйти. Пациентка уверяла, что все хорошо, но обмолвилась, что у нее болит в груди.

Врач назначил рентгенографию органов грудной клетки.

— Мы дали дозу, которая ее уложит на пол, — сказал резидент, побывавший у девушки за несколько минут до того, как я вошел к ней.

— Дозу? — переспросил я. — На пол?

— Никто за нее не возьмется, — пожал плечами резидент.

Повисла тишина. За ней не будут наблюдать должным образом, если она останется на полу.

Девушка вонзила иглу прямо в область сердца.

Такие люди, как она, недоступны для нашего понимания. Причины их поступков непонятны нам, как пение птиц.

Поэтому я спокойно сидел себе за столом, просматривая рентгеновские снимки, результаты КТ и ЭКГ, почитывая статьи по различным медицинским специальностям: кардиологии, кардиоторакальной хирургии, психиатрии и внутренней медицине. Каждая из них утверждала, что ответственность лежит на других специалистах.

Мы никогда не видели эту пациентку раньше. Она не была нашим постоянным посетителем. Мы не знали, откуда взялась эта девушка и куда она ехала.

Единственное, что мы знали к тому моменту, — ее живот был полон игл. Они просвечивались на рентгене, как шрапнель — отголосок забытой войны.

Все были одинаковыми швейными иглами среднего диаметра, как из набора моей бабушки. На снимке они выглядели так, будто их специально выбирали, будто это был такой ритуал: взять одинаковые иглы и вонзать их в себя по очереди, снова и снова. Должно быть, они были там уже долгое время, потому что на животе девушки не было следов.

Тело может пережить иголки в брюшной полости. Вероятность повреждения кишечника или крупного кровеносного сосуда не так уж и велика.

Но никто не знал точно, когда она нашла идеальное место — чуть ниже левой груди, точно между ребрами.

Она всовывала иглу себе в грудную клетку, пока та не исчезла, прямо через жесткую волокнистую ткань перикарда, в саму мышцу сердца. Чтобы сделать это, нужна определенная сила. Острие иглы попало в камеру желудочка и осталось там.

Если вы присмотритесь, вы увидите крошечный бескровный след от укола. Но это все.

Тело не может жить долго со швейной иглой в сердце. В любое время могло начаться серьезное кровотечение, ведь сердце сокращается и бросает иглу назад и вперед, как заправский дирижер.

Пациентку ожидала длинная и кровавая операция. Но вот уже 30 часов она запрещала хирургам даже трогать ее.

— Нам нужно вытащить иглу, — сказал я, вернувшись к ней в палату несколько минут спустя. Я пытался с ней говорить, как с любым другим взрослым и разумным человеком.

— Ваша грудь болит именно из-за нее.

В ответ я получил очередной длинный взгляд.

— Я вставила иглу, потому что у меня болела грудь, — терпеливо объяснила она. — Вы не можете ее вынуть. Она мне нужна.

— Вы хотите убить себя?

— Конечно, нет, — удивилась девушка.

К слову, выглядела она отлично.

Раньше можно было определить таких пациентов в специальные психиатрические учреждения. Они были огромны, я побывал в одном из них в качестве студента-медика. Издалека заведение выглядело, как кампус гуманитарного колледжа: с красными кирпичными зданиями, скошенной зеленой травой и аллеями дубов.

Психиатрические учреждения не были какими-то безнадежными местами. Да, в них было что-то некомфортное, но уход за такими больными — это воплощение ответственности и доброты.

Позже финансирование было сокращено, и основная масса пациентов была выброшена на улицу или в хосписы. Это история, которую часто рассказывают и на которую никто не реагирует. Деньги на благотворительность — это одно. Деньги на непонятных и отталкивающих людей — совсем другое.

Никто не любит душевнобольных. Они пугают нас, потому что никто не застрахован от такого.

Я позвонил хирургу.

— Я потратил на эту женщину сегодня днем уже 45 минут, — сказал он. — Что ты от меня хочешь? Связать и прооперировать без ее согласия?

— Это как раз то, что назначил психиатр.

— Я не могу этого сделать. Представь, что будет после операции. Что она сделает с раной?

Я думал об этом: открытая рана на груди, сердце бьется на пару сантиметров ниже.

— Я не прооперирую ее против воли, — повторил хирург.

В ту ночь я сделал еще дюжину звонков. Я разговаривал с администрацией больницы, с другими хирургами и психиатрами, терапевтами и реаниматологами. Сначала мне даже импонировал абсурд ситуации: все это было сюрреалистично. Мне казалось, что я убедителен, праведность и мораль всегда соблазнительны. Но через некоторое время я устал от одних и тех же очевидных аргументов и вопросов без ответа. Никто не хотел браться за эту пациентку, это было понятно. На самом деле, я тоже не хотел. Лучше бы она ушла.

Где-то между телефонными звонками мне пришло в голову, что в этой истории не может быть логики и рациональности. Иглы не были видны невооруженным глазом, и поэтому абстрактны. Абстрактное знание бессильно, как абстрактное сочувствие. Оно так редко заставляет нас действовать. Мы знаем, и все же мы следуем инстинктам. Игла в сердце была бездушными цифрами, как график повышения температуры вместо чувства тепла.

Наконец, ее повезли наверх, привязав к каталке кожаными ремнями, и пациентка оказалась вне зоны моей ответственности.

Обычно, когда я выхожу из больницы, оставляю работу за закрытой дверью. Я не думаю о пациентах, не вижу их во снах. Все остается позади.

Но в течение следующих нескольких дней я все равно открывал записи о ней, следил на расстоянии. Частично это было любопытство, частично — разочарование, но в основном я следил за ней, потому что она так легко опровергла наши суждения, ценности, решения и обязанности. Этот случай шел вразрез с нашей рациональностью и интеллектом, обнажая истинную природу, предлагая в качестве аргументов наши желания.

Время шло. Никто все еще не хотел браться за нее. Дебаты продолжались, проводились консилиумы, привлекались специалисты в области биомедицинской этики. Приближался неизбежный исход. В сердце пациентки стали появляться признаки повреждения. На третий день игла начала двигаться.

Это движение спровоцировало реакцию. Движение иглы было уже не абстрактным знанием. Когда она начала двигаться, пациентку отвезли в операционную.

Я прочитал дневники хирурга дома, на своем диване, за много километров отсюда.

Они подали девушку на стол, поставили катетер. Анестезия, интубация, аппарат ИВЛ.

Они подготовили ее грудную клетку, обработали кожу коричневым бетадином. Область вмешательства была задрапирована голубыми хирургическими простынями, видна была только грудь. Я живо представлял себе каждый этап.

Хирурги сделали вертикальный разрез прямо по центру грудной клетки, прижигая коагулятором кровеносные сосуды, которые потрескивали и дымились. Они распилили ее грудину, вытирая с инструмента костную пыль и кровь. Поставив ранорасширитель, им впервые удалось увидеть иглу вживую.

Пациентку подключили к аппарату искусственного кровообращения, который работал вместо сердца. Врачи охладили сердце физиологическим раствором, а затем остановили его калием.

Трудно представить себе холодное, неподвижное сердце в живом теле. Но в развитых странах это теперь обычное явление — результат развития науки и столетий исследований.

Хирурги сделали крошечный разрез в области желудочка сердца. Они нащупали иглу пальцами, а затем вытащили ее.

После этого разрез был ушит. Хирурги закрыли и места укола иглой. Они отмыли сердце пациентки.

Затем из аппарата алая, насыщенная кислородом кровь поступила обратно в сердце. Хирурги стояли и ждали, когда оно станет опять красным и теплым.

Удивительный момент — сердце оживает. Я видел это много лет назад, будучи студентом. Это не забывается.

Пациентку сняли с аппарата. Они установили дренажи в грудную клетку и наложили на нее нержавеющие скобы, которые останутся там на тысячи лет. Наконец, они закрыли рану по центру груди.

Весь процесс, от начала до конца, занял менее 2 часов. Девушку отвезли в реанимацию.

Молодые тела быстро восстанавливаются. Через несколько часов пациентку сняли с ИВЛ, а через два дня она ходила по коридорам. Всю неделю, проведенную в больнице, за ней присматривала сиделка. Она всегда была рядом.

На восьмой день девушку выписали в психиатрическую лечебницу, под присмотр врачей.

Кроватей там мало, и очередь на них длинная. Всегда есть люди, полные голосов и видений в голове, люди, которые опасны для себя или для других, люди, которые не будут принимать свои лекарства, чьи семьи отказались от них, у которых нет денег или страховки, люди с одной ногой в этом мире и одной — в другом.

Психиатры должны пропускать их через себя. У них нет выбора. И поэтому они верят чему угодно — обещаниям, извинениям, признаниям. Желанию жить.

Пациентке стало лучше. Она больше не хотела вкалывать в себя иглы. Девушка хотела уехать в Калифорнию. У нее там были друзья, она планировала с ними встретится. У нее все еще был билет. Она будет принимать лекарства. Девушка перестала быть похожа на леопарда в клетке, который ходит взад-вперед.

Они отвезли ее на такси до автобусной станции.