Австрия была чистенькой и аккуратной — дороги с обочинами, дома под черепицей, у каждого второго дома поленница, сложенная так ровно, что Калюжный подошёл и потрогал.

— Вась, ты глянь. Одно к одному.

— Ну.

— А у нас так никто не складывает.

— Потому что у нас дышится свободнее и дров больше.

В окнах висели простыни. Не везде, но во многих, и вешали их с вечера, чтоб утром не забыть. Немцы при этом дрались злее, чем в Венгрии, и заслоны на перекрёстках теперь состояли пополам из тех, кто воевал четыре года, и тех, кто получил винтовку неделю назад.

Второго апреля мы взяли в плен троих под мостом у железной дороги. Одному было лет пятнадцать, второму под шестьдесят, третий был настоящий солдат, из парашютистов, и он один и стрелял — до тех пор, пока не понял, что бесполезно, и не поднял руки.

— Этих куда? — спросил Мятлев.

— В тыл, всех троих.

— Так этот же малой совсем.

— И че, поджопник и к мамке? Формально — солдат, пусть как солдат и пашет.

На четвертый день, на дневке, Тюлькин приволок в расположение патефон и коробку пластинок, и до вечера в саду играло что-то венское, потому что других пластинок в коробке не оказалось. Колька слушал стоя, не садясь, и когда пластинка кончилась, поставил её заново.

— Нравится? — спросил я.

— Это не то, — сказал он. — Это перепев. Оркестр плохой.

— А хороший где?

— В Вене, — ответил он и пошёл проверять посты.

Шестого мы вошли в город с юга, и до десятого рота работала в кварталах Зиммеринга — от подъезда к подъезду, через дворы, как в Будапеште, только дома были ниже, а подвалы полны людей. Из подвалов выходили с поднятыми руками и сразу начинали объяснять, что они не немцы, а австрийцы, и что их оккупировали в тридцать восьмом.

— Ага, — соглашался Калюжный. — Всех оккупировали — и румын, и венгров, и этих. А хто ж тогда до Сталинграда доехал?

Девятого и десятого дивизия дважды пробовала выйти к мосту через Дунай и дважды не вышла. Я про этот мост знал больше, чем мне полагалось знать, и знал, что он единственный. Но об этом мне никто не докладывал, поэтому я молчал и ждал, пока доложат.

Доложили вечером десятого.

* * *

Востриков привёз меня на набережную канала, в подвал под разбитым домом где сидели сидели чужие. Морской капитан второго ранга, два армейских подполковника, старший лейтенант в мокром бушлате и сапёрный майор с рулоном под мышкой.

— Разведрота триста двенадцатой, — представил меня Востриков. — Прикомандирована.

На меня посмотрели без интереса. Потом посмотрели на грудь и посмотрели ещё раз, уже внимательнее, а капитан второго ранга подвинул мне ящик.

— Садитесь, товарищ капитан. Смотрите сюда.

На столе лежала карта города и поверх неё — схема моста, нарисованная от руки.

Задачу мне поставили за четыре минуты, и она была простая. Пять километров вверх по Дунаю на бронекатерах. Оба берега у немцев. Днём, потому что ночью по фарватеру не пройти — там затопленные баржи и обломки взорванного Венского моста. Высадка прямо у опор, на оба берега. Захватить мост и держать до подхода своих.

— Мост заминирован, — добавил сапёрный майор.

— Сколько зарядов?

— Неизвестно.

— Схема есть?

— Схемы нет.

— Где подрывная станция?

— Тоже неизвестно, — майор развернул рулон. — Вот фермы. Вот нижние пояса. Вешают обычно сюда и сюда. Магистральный кабель обычно тянут по верху, вдоль перил, или под настилом.

— Обычно, — повторил я.

— Обычно, товарищ капитан. Больше я вам ничего не скажу, я его не минировал.

Я посмотрел на схему и посчитал, сколько там метров от опоры до опоры. Четвёртый раз за войну. Гимназия в Одессе, где под полом лежал тол, а над полом сидели полторы сотни человек. Блиндаж под Мокрой Волновахой с подрывной машинкой. Плотина, которую мы не успели. Теперь мост.

— Разрешите уточнить, — спросил я. — Кто режет провод — мы или сапёры?

— Сапёров с вами не будет, — ответил капитан второго ранга. — На катере каждый человек на счету. Резать будете вы.

— Понял. Тогда мне нужны кусачки. Шесть пар.

— Найдём.

— И ещё. Провод режется в двух местах с выбросом куска. Если резать в одном, его сращивают за минуту.

— Вы где учились? — заинтересовался сапёрный майор.

— На практике, товарищ майор.

Роте я объявил в одиннадцатом часу, в подвале дома, где мы стояли. Рассказал всё как есть: пять километров по реке, оба берега немецкие, высадка днём, мост под зарядами. Рота помолчала три секунды.

— Пять километров, — вздохнул Тюлькин и оживился. — А на катере довольствие морское или наше?

— Наше.

— Жалко.

— Товарищ капитан, — подал голос Шабанов. — А на этих катерах укачивает?

— Тебя укачает, — пообещал Калюжный.

— Меня не укачивает! Меня в Керчи не укачало!

— Так тебя в Керчи и не спрашивали.

— Отставить, — сказал я. — Кусачки получить у Тюлькина, по паре на отделение. Кто потеряет кусачки, тот будет грызть провод зубами. Выход в четыре.

* * *

Катеров было пять на прорыв и два на высадку, и на наш пришлось сорок человек с двумя пулемётами. Остальные шли следом. Я стоял у рубки и держался за скобу, и это было хуже всего, что со мной случалось за четыре года.

Я ничего не мог делать. Совсем ничего. На катере командир — лейтенант лет двадцати трёх, у него свои люди и своя работа, а я и моя рота были грузом, который надо довезти. Я привык к тому, что руки чем-то заняты, а тут руки держались за скобу, и всё.

— Товарищ капитан, — спросил Шульга снизу. — А долго?

— Минут двадцать.

Он кивнул и стал смотреть на воду. Первые полтора километра прошли тихо, за туманом и дымом. Потом дым снесло, и по нам открыли огонь с обоих берегов сразу.

Било всё. С правого берега работали пулемёты из окон, с левого — что-то калибром покрупнее, и вода вокруг вставала столбами и падала на палубу. Головной поставил новую завесу. Наши катера с реактивными установками отвечали залпами.

По палубе прошла очередь. Двое лежавших у борта задёргались, и Степан пополз к ним прямо по настилу.

— Не вставать! — орал я. — Всем лежать!!!

Взорванный Венский мост прошли на десятой минуте. Пролёт лежал в воде, катер шёл между обломком фермы и затопленной баржей, по бортам с обеих сторон было метра по два глубины. Лейтенант в рубке ругался ровным голосом, без пауз, и рулевой поворачивал по этому голосу, как по метроному. Потом стало светлее, и впереди встал мост. Он был огромен. Три пролёта, серые фермы, и над всем этим — фонари на перилах, целые, потому что до них ни у кого не дошли руки.

— К высадке!!!

Мы прыгали на левый берег с трёх метров, на бетонную наклонную мокрую стенку. Половина роты съехала по ней на заднице, включая меня, и это оказалось быстрее, чем сбегать.

— Первый взвод к опоре!!! Колька, наверх, на настил!!! Лунарь, ко мне!!!

Немцы у моста были, но в недостаточном количестве — не ждали, что днем по реке кто-то попрет, а подкрепление стянуть не успели. Первые полторы минуты мы работали в чистом виде, как на учении: два пулемётных гнезда у съезда, будка, три подвала под насыпью. Пшеничный за эти полторы минуты выстрелил четыре раза.

Кабель Лунарь нашёл на четвёртой минуте — под настилом, у самой опоры, притянутый к балке скобами.

— Тут он.

— Один?

— Гляну.

Он пошёл по нижнему поясу фермы, придерживаясь за раскосы, а Шабанов шёл под ним по настилу и держал руки так, будто собирался ловить.

— Гриша, ты его не поймаешь.

— Поймаю.

— Ты его сломаешь.

— Ниче, срастется — лишь бы живой.

Лунарь нашёл второй кабель, потолще, идущий по верху вдоль перил и накрытый доской, чтоб не бросался в глаза. Оба мы перерезали в двух местах, выбросив куски полетели в Дунай.

Заряды висели на нижних поясах, в привязанных проволокой ящиках, и их было много. Тюлькин с двумя бойцами шёл вдоль и считал вслух, а на середине пролёта сбился и начал заново.

— Товарищ капитан! Сорок восемь только на этом пролёте!

— Считай дальше. Провода от каждого — резать. Ящики не трогать, руками не лапать!

— А снимать?

— Не наше дело. Придут специалисты, снимут. Наше дело — чтоб сегодня не рвануло.

К половине девятого утра мост был наш, и на нём не осталось ни одного целого провода. По правому берегу работала рота Пилосяна, по левому — мы, и между нами было триста метров настила, простреливаемого с обеих сторон.

— Товарищ капитан, — доложил Мятлев. — Немцы.

— Где?

— Везде.

— Хорошо, — кивнул я и заорал. — По позициям!!!

— Слева!!! — заорали с настила.

Слева, от Флоридсдорфа, по улице шли две самоходки, а между домами и за ними накапливалась пехота. Справа, вдоль насыпи, шли ещё, россыпью, и с эстакады над нами ударил пулемёт. Он стоял за бетонным парапетом, и достать его было нечем.

— Кабанов! Эстакада, парапет, слева от фонаря! На подавление, не дай ему поднять голову!

— Понял!

— Мятлев, сорокапятку разверни на улицу! Не по самоходкам, по пехоте, картечью!

— Есть!

Пушка стояла в ровике у съезда, десантная, приданная нам вместе с расчётом, которого я не знал в лицо. Их было четверо. Они развернули её на руках за двадцать секунд, и их движения мне понравились — виден опыт.

Первый выстрел картечью лёг в тех, кто перебегал улицу, и улица окрасилась красно-серым и частично опустела — немцы ушли в подъезды и во дворы и оттуда полезли снова, теперь двойками.

Самоходка встала на перекрёстке и ударила по ровику. Промазала. Ударила второй раз, и второй снаряд лёг в бруствер, осколком перерезав шею заряжающему почти полностью. Он сел, попытался зажать рану, но упал еще до того как смог сжать пальцы.

— Степан!!!

— А толку⁈ — чуть ли не впервые на моей памяти огрызнулся медик. — Он всё!

Расстроенная и обозлившаяся тройка расчета довернула пушку, направив на самоходку.

— Куда? — не утерпел Мятлев. — Не пробьешь!

— Не *** под руку, пехота!!! — рявкнул на него младший лейтенант.

Сорокапятка рявкнула, снаряд влетел в стену дома, выбив кирпичи. Самоходка попятилась за угол, откуда ей нас было не видно, и пока перестала бить.

— Не попал, но хотя бы так, — заявил Мятлев.

— Помощь нужна? — подбежал я к артиллеристам, которые на Мятлева безмолвно решили не отвлекаться.

— Одного на снаряды, трщ капитан! — отозвался лейтенант и представился. — Рябинин!

— Сидорин, — представился я в ответ и скомандовал. — Шабанов, помогай богам войны! — скомандовал я.

— А мы тогда кто? — удивился он, и младлей рассказал ему, что делать.

Шабанов пошёл за ящиками к съезду и притащил четыре штуки, прижимая к животу, а Рябинин посмотрел на него снизу вверх и спросил, чего он такой здоровый.

— Борец, — сказал Шабанов.

— Врёшь.

— Хошь покажу? Прям так? — кивнул на свои занятые руки.

— Ты снаряды неси, борец, — благоразумно отказался младлей.

Кабанов с «дегтярём» держал парапет на эстакаде, и держал хорошо — немецкий пулемёт замолкал и снова начинал, замолкал и начинал, и каждый раз пауза была секунд по восемь. В эти паузы мы и работали.

Вражеская пехота справа дошла до насыпи и полезла на неё, и тут её встретил Колька со своим взводом сверху, с настила, гранатами. Гранаты падали вниз метров с шести, гулко рвались, рождая эхо над Дунаем, и на насыпи быстро стало тихо.

— Товарищ капитан! — Мятлев подполз ко мне за угол. — У них в третьем доме миномёт во дворе!

— Видел?

— Слышал. Хлопает оттуда.

— Пшеничный!

Снайпер подошёл, пригибаясь, и я показал ему направление рукой.

— Третий дом, двор. Найди мне того, кто оттуда командует.

Он ушёл на настил и лёг за перилами. Через четыре минуты миномёт из третьего двора хлопнул ещё дважды и замолчал.

Подносчику у сорокапятки в это время разворотило живот. Он не кричал, он только очень удивился, посмотрел вниз и сказал что-то, начав оседать. К нему подскочил Степан и потащил к другим раненым. Этого тоже тащить было незачем, но этот-то пока живой.

— Рябинин! — крикнул я лейтенанту.

— Работаем! — отозвался он.

Второй артиллерист лежал за станиной и подавал снизу, не поднимая головы.

Немцы откатились, когда солнце перевалило за фермы моста. Ушли не все — из окон первого этажа в доме напротив продолжали постреливать, мы постреливали в ответ, и никто с обеих сторон никуда больше не лез.

* * *

Я пошёл по позициям, когда стало сереть. У сорокапятки сидел один Рябинин. Он выкладывал снаряды из ящика на бруствер, рядком, головками в одну сторону.

— Где второй?

— Там, — он показал подбородком на угол ровика.

За станиной лежал накрытый шинелью, и из-под шинели торчали сапоги. Я даже и не заметил, когда и как.

— Снарядов сколько?

— Одиннадцать.

— Понял.

Он ничего не попросил. Он просто продолжал выкладывать, а я оставил ему Шабанова и пошёл дальше.

В подвале у съезда успели сложить наше небогатое добро. Тюлькин ждал меня у входа с книжкой.

— Патроны?

— По тридцать на автомат. Гранат девять. К «дегтярю» два диска.

— Раненых?

— Одиннадцать. Четверо тяжёлых.

— Убитых?

— Шестеро.

С того берега начала работать наша артиллерия. Первая серия легла в квартал перед нами, и от этого стало заметно спокойнее. Я лёг на бетон у стены и стал считать промежутки между сериями — сорок секунд, сорок, тридцать пять, сорок.

На тридцать второй серии ко мне приполз с настила Колька и лёг рядом.

— Товарищ капитан.

— Чего?

— Я оттуда город смотрел. Там купол, за домами.

— Собор.

— Ага. Целый.

— Ну и хорошо.

— Ага, — сказал он и уполз обратно.

Турист, блин.

* * *

Первая мина легла во двор, когда небо над Флоридсдорфом только начало сереть. Вторая легла ближе. Третья попала в угол нашего дома, сверху посыпалась черепица, и я скатился по лестнице в подвал и лёг у стены. Мины шли часто, ровно, с одной батареи.

Кончилось разом. Я поднялся наверх и увидел, что по улице от угла идут два танка, медленно, а за ними густо идёт пехота, и до наших позиций им двести метров.

— Рябинин!!! По головному!!!

Сорокапятка ударила, снаряд лязгнул о лоб и ушёл вверх. Рябинин довернул, ударил второй раз и попал в гусеницу. Танк развернуло поперёк улицы, он загородил дорогу второму, и второй встал.

— Шабанов! Снаряды!!!

Шабанов пошёл вдоль стены, пригнувшись, с ящиком на плече. Пехота обошла танк по дворам и вышла к нам ближе, чем мне хотелось. Я работал автоматом из-за угла, менял место, работал снова, и в какой-то момент справа перестал бить «дегтярёв».

Кабанов лежал, уткнувшись лбом в приклад. Вместо затылка зияла черно-красно-серое.

— Шульга! К пулемёту!

Шульга подполз, спихнул Кабанова в сторону, лёг на его место и стал работать — плохо, длинными, но стал.

— Короткими, мля!!! Короткими!!!

Шульга внял и перешел на короткие. Я выпустил остатки диска и начал перезаряжаться. Шабанов тем временем дошёл до ровика и опустил ящик на бруствер. Рябинин выхватил снаряд и наклонился к казённику. Немец, добежавший до угла дома в пятнадцати шагах, бросил в ровик гранату, и та упала между станинами.

Шабанов прыгнул на нее сверху.

Сука, почему я перезаряжаюсь именно сейчас⁈

Дернув затвор, я застрелил того немца, и всё это заняло примерно столько же времени, сколько горел запал.

Глухо хлопнуло. Шабанова подбросило. Рябинин сидел на дне ровика и держался за уши. Он был живой и даже не оглох толком. Сорокапятка и снаряды стояли целые.

Я добежал за четыре секунды. Степан был уже там.

— Гриша!

Шабанов лежал лежал на боку, заливая кровью бетон. Степан работал руками, но по тому, как он работал, было видно, что это не потому, что поможет.

— Гриша!

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Чего? — спокойно и внятно спросил он и обмяк.

Сука.

Я постоял на коленях две секунды, оглянулся и поднялся:

— Мятлев! Держи улицу! Пшеничный, чердак напротив, второе окно! Степан, к Шульге, у него зацепило плечо!

Немцы дошли до нашего дома и вошли в него с торца. Я слышал их на первом этаже, через стенку, и слышал, как они переговариваются в шести шагах.

— Лунарь. Гранаты.

Мы бросили через окно, две и две, и после этого зашли туда сами и добили тех, кто шевелился. В комнате стояла кровать с периной, и она тлела и воняла.

Второй танк начал обходить подбитый по тротуару, ломая ограду. Он подставил борт на повороте, и Рябинин достал его последним снарядом с сорока метров, в моторное отделение.

— Всё! — заорал он мне. — Пусто!

— Автомат бери!

— Взял уже!

После этого немцы пошли назад, отходя перебежками и утаскивая своих, а мы били им в спину, потому что патроны на это ещё были.

Я посмотрел на часы. Без четверти девять.

Рябинин подошёл ко мне, когда солнце было уже низко и стрелять перестали с обеих сторон.

— Товарищ капитан.

— М?

— Он мне показать хотел. Ну, приём этот.

— Знаю.

— Так я это. Я запишу его. Фамилию, часть. Я потом напишу, куда надо.

— Не надо. Я сам напишу.

— Всё равно запишу, — покачал он головой и полез за книжкой.

Шабанова хоронили во дворе дома с подвалом, под липой. Копали Калюжный, Лунарь и Шульга с перевязанным плечом, копали быстро, потому что света оставалось мало. Рядом положили Кабанова и ещё пятерых.

Тюлькин записал в книжку, где двор, какой дом, какая улица и сколько шагов от угла. Он всегда это записывал, где похоронили наших, с самого Днепра, и книжек у него было уже три.

* * *

Стрельба началась где-то в двух кварталах за немцами, и сначала я решил, что они решили устроить между собой маленькую гражданскую войну. Потом стало ближе. Потом мы услышали «ура» — далеко, глухо, за домами, и оно шло к нам.

— Не стрелять!!! — заорал я вдоль позиций. — Свои идут!!! Не стрелять!!!

Через дворы к съезду вышли десантники — грязные, злые, с одними автоматами. Их комбат встал посреди улицы и заорал в темноту:

— Кто такие⁈

— Разведрота триста двенадцатой!

— Триста двенадцатой⁈ А вас сюда каким ветром⁈

— Прикомандированы!

— Тьфу ты, мля, — неизвестно чему расстроился комбат. — Ну прикомандированные, показывайте, где тут у вас чего.

Показать я успел половину, потому что немцы пошли на нас с трех сторон. Я взял Лунаря, Шульгу и двоих десантников и пошёл выбивать угловой дом, в который они влезли. На лестнице было темно, пахло извёсткой, и сверху к нам летели «колотушки», которые приходилось пережидать за поворотом площадки.

— Считаю, — сказал я. — Раз. Два. Пошли!

Мы поднялись на пролёт, и там из темноты кто-то поймал меня за левую руку выше локтя. Поймал крепко, обеими руками, потянув на себя, а я даже не видел его в темноте.

Лунарь ударил снизу, коротко, и рука разжалась.

— Стоишт? — спросил вор.

— Стою.

— Тогда пошли.

Второй этаж мы взяли за минуту, третий — дольше, потому что там была квартира с двумя дверьми, и немцы уходили через вторую. Мы вышибли ее, закинули гранату и добили оставшихся.

К окну я подошёл, когда небо на востоке уже отделилось от домов. Внизу на улице лежали немцы и наши вперемешку, и Степан ходил между ними с фонарём, наклоняясь к каждому.

С правого берега ударили залпом, и на той стороне поднялся дым во всю набережную.

Оттуда, из дыма, пошли морские пехотинцы. С моста их было видно хорошо — чёрные бушлаты по серому бетону, и шли они быстро.

— Вась, ты шо? — заметил мое лицо Калюжный.

— Черный бушлат не важен — важна идентичность, — ответил я.

Петро пошевелил бровями, подумал, сплюнул в пыль и ушел, напоследок заявив, что он об этом думает:

— Та ну тя нахер, Вася.