Немец отходил, и отходил грамотно. Взрывал за собой мосты, оставлял на перекрёстках заслоны по десять-пятнадцать человек с пулемётом, и заслоны эти дрались всерьёз, потому что им платили не за то, чтоб остановить дивизию, а за то, чтоб она задержалась на сорок минут.

Рота шла головным дозором. Двое суток мы только и делали, что находили эти заслоны раньше, чем в них въезжали наши колонны.

Двадцатого дорогу нам закрыл канал, метров восемь поперёк, с бетонными стенками и дамбой. Мост через него был цел, и это меня сразу насторожило.

— Не нравится, — согласился Калюжный, лёжа рядом в бурьяне. — Целый.

— Значит, они по нему ещё пойдут.

— Или ждут, шоб мы по нему пошли.

В бинокль было видно, что у дальнего съезда стоит противотанковая пушка, укрытая ветками, и при ней ходят четверо. Ещё двое сидели под дамбой, у самой воды, и вот эти двое были интереснее всего, потому что просто так под мостом не сидят.

— Провод где-то там, — решил я. — Петро, бери первый взвод, шуми справа, от рощи. Мне нужно, чтоб они все смотрели туда. Лунарь, Шульга, Шабанов — за мной, по камышу.

— А если они рванут раньше?

— Тогда будем строить новый мост.

Камыш был прошлогодний, ломкий и мокрый снизу. Мы прошли по нему сто сорок метров за двадцать минут. Калюжный начал шуметь ровно в тот момент, когда я поднял руку.

Пушка развернулась вправо. Четверо у пушки стали заняты, а двое под дамбой полезли наверх смотреть, что происходит, и один из них потянул за собой провод, чтоб не запутался.

Первого снял Лунарь ножом со спины — как обычно, тихо. Второй успел обернуться, и его взял на себя Шабанов — просто поймал за шинель и уронил головой на бетон с полутора метров. Бетон выдержал.

— Провод, — показал я.

Шульга перерезал провод в двух местах и отрезанный кусок закинул в воду — привычка, которой я его научил под Балатоном и которая мне нравилась.

Расчёт у пушки мы закидали гранатами по отработанной схеме: моя, потом через две секунды Шабанова, потом сразу Лунарь добавил третью в щель между станинами. После этого осталось спуститься под мост и вытащить оттуда ящики, которых оказалось шесть.

— Товарищ капитан, а тол куда? — спросил Шульга.

— Тюлькину. Он найдёт куда.

Мост мы сдали подошедшим сапёрам вместе с покоцанной гранатами пушкой, шестью ящиками тола и двумя пленными, которые сдались сами, увидев, что происходит с теми, кто не сдаётся.

Дальше два дня было пусто. Немец уходил быстрее, чем мы успевали его догонять, и на дорогах стояли брошенные машины — целые, исправные, с пустыми баками. Тюлькин ходил вокруг них с лицом человека, которому показали склад и не дали ключей.

— Товарищ капитан, ну хоть одну!

— Чем заправишь?

— Найду.

— Найдёшь — бери.

Он не нашёл, но искал до темноты.

Двадцать четвёртого нам дали сутки. Село было целое, пустое наполовину, и во дворе того дома, где встал второй взвод, лежало бревно — длинное, ошкуренное, приготовленное кем-то под стропила.

Шабанов увидел его раньше, чем поставил вещмешок, и заорал через весь двор:

— Товарищ капитан!

— Вижу.

— Так это ж…

— Вижу, Гриша. Ставь.

Бревно подняли на два чурбака, и через полчаса вокруг него стояла половина роты. Шабанов, слышавший к этому времени уже почти нормально, но по-прежнему переспрашивавший всё, что ему было невыгодно услышать, закатал рукава и оглядел молодых с видом полкового командира.

— Так. Кто у нас немца бросал?

— Шульга бросал, — сообщили из толпы.

— Шульга, выходи. Показывай.

Шульга вышел, порозовел и показал. Показал плохо — руками, без бедра, и Шабанов тут же уронил его в грязь, беззлобно и очень быстро.

— Вот так не надо. Кто скажет, почему не надо?

— Потому что в грязи лежит, — предположил Кабанов.

— Потому что он меня тянул, а надо было под себя подсаживать. Ещё раз. Гуляев, иди сюда.

— А чего сразу я?

— А ты лёгкий. Тебя кидать удобно.

— Так меня и в связные за это взяли, — пожаловался Гуляев роте. — Лёгкий, быстрый, беги, Гуляев. А я, между прочим, тоже кидать хочу!

— Хочешь — научу, — пообещал Шабанов и кинул его.

Они делали это до темноты. Тюлькин стоял с краю и что-то тихо говорил соседу, и я даже проверять не стал — я и так знал, что он принимает.

— Товарищ капитан, — подошёл ко мне Шабанов, вытирая руки о штаны. — А вы не хотите?

— Мы с тобой уже боролись.

— Так то когда было?

— Гриша.

— Ась? — приставил он ладонь к уху и вздохнул. — Не слышу.

* * *

Двадцать шестого, на подходе к Дьёру, дорога пошла вдоль длинного холма, и на холме, на самой макушке, стоял монастырь.

Его было видно километров за пятнадцать — башня, стены, длинный корпус с окнами в два ряда. На башне висело белое полотнище с красным крестом, здоровое, метров шесть, привязанное за углы.

— Тю, — сказал Калюжный. — А это шо?

— Это аббатство, — сказал Колька, приподнявшись в кузове. — Бенедиктинское. Ему лет тысяча.

— Откуда знаешь?

— В путеводителе у товарища капитана написано.

Я послал туда Мятлева с отделением — не из уважения к тысяче лет, а потому что монастырь на господствующей высоте это в первую очередь наблюдательный пункт, а во вторую уже всё остальное.

Мятлев вернулся через полтора часа и доложил, что немцев нет, что в монастыре сидят монахи, а с монахами — швейцарец с бумагой Красного Креста и три тысячи человек беженцев, из них половина дети, и что швейцарец эту бумагу совал ему в руки четыре раза.

— И чего ты?

— А я ему говорю: не мне суйте. Я по-ихнему не понимаю.

— Три тысячи, — повторил я.

— Три. Он говорит, с октября сидят.

Я подумал, что за это швейцарцу когда-нибудь поставят табличку, и что до таблички ещё надо дожить всем троим тысячам.

— Часового к воротам, — сказал я. — Смена каждые два часа, пока дивизия не пройдёт. И передай ему, чтоб бумагу убрал, а то отберут.

Лунарь долго смотрел на стены снизу вверх, прикидывая, и наконец с уважением признал:

— Не влез бы.

Дьёр стоит на трёх реках, и это выяснилось не по карте, а по тому, что все три моста через Рабу были взорваны, а четвёртый — железнодорожный — немцы держали, потому что он был им нужен самим.

Приказ мы получили двадцать седьмого вечером. Дивизия входит в город с юго-востока, наша задача — переправиться раньше всех и взять железнодорожный мост с восточного берега, чтоб его не успели рвануть.

— Опять мост, — сказал Калюжный.

— Опять.

— Слушай, Вась. Я ото думаю, шо нас в армии по спискам пишут не разведрота, а мостовая какая-нибудь.

— Аварийно-восстановительная, — подсказал я.

— О! Точно.

Переправлялись в четыре утра, ниже по течению, на трёх лодках и одном плоту из ворот. Раба в конце марта холодная, быстрая и мутная от паводка, и первая лодка ушла на семьдесят метров ниже точки, куда я целился. Вторая пришла нормально. Третья зачерпнула бортом, и Кабанов держал «дегтярёв» над головой на вытянутых руках всю переправу, как знамя, а потом полдня не мог разогнуть плечи.

На берегу нас не ждали. Первые двести метров прошли вдоль насыпи в полной тишине, и я уже начал прикидывать, что нам просто повезло.

Повезло нам ровно до будки обходчика — из нее вышел немец в одном кителе, без каски, с котелком, и он шёл к колонке, и на нас он посмотрел с расстояния в восемь метров. Мы посмотрели на него. Он открыл рот.

Пшеничный выстрелил ему в открытый рот, и звук выстрела покатился по всей насыпи.

— Бегом!!! — заорал я. — Первый взвод к мосту!!! Колька, левее, вдоль путей!!! Не стоять!!!

Дальше было просто и очень быстро. Немцы у моста сидели в двух пулемётных гнёздах из шпал, и оба гнезда смотрели на реку, а мы шли по берегу вдоль насыпи, то есть сбоку. Первое взяли гранатами, второе успело развернуться и придавило нас всех к земле одной длинной.

— Кабанов!!! На подавление!!!

«Дегтярёв» ударил из-под насыпи, немец перенёс огонь на него, и в эти четыре секунды Шабанов с Шульгой прошли двадцать метров и забросили в гнездо две гранаты — Шабанов первым, Шульга через секунду.

— Провод искать!!! — я побежал на мост. — Ищем провод, а не трофеи!!!

Провод нашёл Лунарь, и нашёл его не там, где мы все смотрели, а под настилом, притянутый проволокой к балке.

— Тут он, — сказал вор. — Аккуратно тянули. Уважаю.

— Режь.

— А может, лучше сперва на тот конец сходить?

— Режь, потом сходим.

Он перерезал. На тот конец мы сходили через десять минут и нашли там подрывную машинку, брошенную, с примотанными концами, и двоих сапёров, которые уходили от неё в город, но дойти уже не успели.

Мост мы держали до полудня. Немцы приходили за ним трижды, и трижды уходили, а на четвёртый раз через мост с того берега пошли наши, и стало можно заниматься городом.

Город оказался красивый и почти целый в центре — тесные улицы, площадь, дома в три этажа с лепниной и фигурными фронтонами, а над всем этим на горке собор. По этим улицам мы и работали до вечера, от подъезда к подъезду.

— Барокко, — сказал Колька на одном из перекрёстков, перезаряжаясь.

— Чего?

— Барокко, говорю. Восемнадцатый век.

— Ты патроны считай, восемнадцатый век.

Прибежал Гуляев с докладом, что второй взвод дошёл до площади и дальше не идёт, потому что дальше стреляют.

— А ты как думал? — хрюкнул я. — Обратно бегом. Передай: пусть держатся и никуда не лезут, я иду.

— Есть, — он развернулся и убежал, и бежал он действительно быстро.

За собором был квартал, где стояли немцы с двумя самоходками. Машины стояли в подворотнях, били вдоль улиц и никуда не двигались, потому что двигаться им было некуда и незачем.

— Плохой район, — сообщил я Мятлеву. — По улицам не пойдём. Пойдём через дома.

— Стены толстые.

— Значит, будем ломать.

Ломали ломами, кирками и толом, который Тюлькин аккуратно вез за нами и который наконец пригодился. Прошли три дома насквозь, вышли самоходке во двор сзади и сожгли её фаустом с семи метров — фаустов у роты теперь было четыре, потому что Тюлькин после Балатона отнёсся к вопросу серьёзно.

Вторая ушла сама, задним ходом, и на выходе из квартала её достали наши танкисты.

Гуляев бежал ко мне от Кольки с докладом, через открытое место, и бежал он правильно, зигзагом.

Зигзагами к 45-му году бегать научились все, а пулеметчики научились таких ловить — очередь почти перерезала нашего связного пополам.

— Чердак!!! — заорал Мятлев.

Чердак сняли из двух стволов за полминуты. Я подошёл к Гуляеву, когда Степан уже поднимался с колен и вытирал кровь связного с рук.

— Всё?

— Всё.

— Понял. Второй взвод, дальше по улице, не скучиваться.

Город взяли к вечеру двадцать восьмого. Ночевали мы в школе, на матрасах из соломы, и Тюлькин с двумя бойцами всю ночь таскал из немецкого склада на вокзале ящики, потому что склад никем не охранялся, а к утру мог найтись хозяин.

* * *

Двадцать девятого пошли дальше на запад. До границы оставалось километров пятьдесят по шоссе, и шоссе это было прямое, обсаженное деревьями. По нему всю осень и всю зиму что-то шло, потому что обочины были вытоптаны на десять метров в обе стороны.

Лагерь мы увидели с дороги, километрах в двадцати за городом. Сначала увидели ров. Он шёл поперёк поля, от рощи до самого шоссе. Глубокий, метра три с половиной, с отвесной стенкой на нашей стороне и пологой на немецкой. Противотанковый. Недокопанный — он обрывался посреди поля, и в месте обрыва стояла тачка.

Лагерь стоял в двухстах метрах: четыре барака, проволока в два ряда на кривых столбах, вышка, кухня под навесом. Ворот не было — их сняли, видимо, на дрова.

— Проверить, — скомандовал я. — Мятлев, ты справа. Колька, слева. Аккуратно, могли заминировать.

Мин не было. Никому не пришло в голову минировать это место, потому что тут нечего было беречь.

В бараках стояли нары в три яруса, и на нарах не было ничего — ни соломы, ни тряпок. В кухне под навесом стояли две печи с круглыми гнёздами, и котлов в гнёздах не было. Котлы забрали.

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин от третьего барака. — Лопаты.

Лопаты лежали в штабеле у стены, под навесом, как кладут инструмент те, кто рассчитывает завтра выйти на работу. Тюлькин стоял и считал их, шевеля губами, и досчитал, и потом сказал вслух:

— Двести восемнадцать.

Никто не ответил. Ров я осмотрел сам. Его засыпали не весь, а метров на сорок, землёй из собственного отвала, наспех. Зимой земля была мёрзлой, и комья легли неплотно. Между комьями было видно.

Я постоял и посмотрел, потому что моя работа — смотреть и понимать, что произошло, и я понял, что тут произошло, за первые три секунды. Я знал про это место всё, кроме его названия. Знал заранее, за восемьдесят лет вперёд.

Шабанов подошёл, посмотрел вниз и отошёл. Отошёл шагов на двадцать, встал спиной и стоял так.

Калюжный не отошёл. Он снял шапку, подержал её в руке, потом надел обратно и сказал в сторону:

— Маруся б не поверила.

— Поверила бы, — сказал Лунарь.

Пшеничный посмотрел в ров, потом на лагерь, потом опять в ров.

— Долго, — сказал он.

Одно слово, и оно было точное. Это не сделали за один день. Сюда ходили, тут жили, тут вели учёт, тут кто-то расписывался в ведомости за лопаты.

Живых мы нашли в четвёртом бараке, под нарами, и нашёл их Лунарь, потому что искал так, как ищет человек, который сам умеет прятаться.

Их было двое. Мужчина, лет которому могло быть и тридцать, и шестьдесят, и мальчишка лет четырнадцати. Они лежали под нижним ярусом, в углу, накрывшись досками, и мужчина, когда доски подняли, поднял руки.

— Свои, — сказал Лунарь. — Слышь. Свои мы. Русские.

Мужчина опустил руки и заплакал — без звука, только лицо задвигалось.

Говорил он по-нашему, плохо, но говорил. Из-под Мукачева, оттуда всех вывезли в мае прошлого года, семью в одну сторону, его в другую. Сюда пригнали в декабре. В феврале тех, кто ходил, погнали дальше на запад, а тех, кто не ходил, оставили. Он не ходил уже неделю к тому времени и лёг под нары, а мальчишка лёг с ним, потому что мальчишка был при нём с самого декабря и своих у него не было.

— Чем жили?

Он показал рукой на кухню.

— Всё, — решил я. — Степан. Оба твои.

Кабанов уже сидел на корточках рядом с мальчишкой и открывал ножом банку тушёнки — быстро, но аккуратно, как открывают своему. Я подошёл и забрал у него банку.

— Товарищ капитан!

— Отставить.

— Так он же…

— Я сказал отставить! Тушёнку убрать!

Он смотрел на меня снизу, и рядом смотрел Шульга, и смотрел Шабанов, вернувшийся от рва, и в бараке стало нехорошо.

— Слушать сюда, — сказал я громко, чтоб слышали все. — Кто его сейчас накормит досыта, тот его убьёт. Не через месяц — к ночи. Организм отвык, сердце не выдержит. Ему нужно жидкое, тёплое, по три ложки, каждые полчаса, и так двое суток. Потом больше. Степан!

— Слышу, — отозвался медик.

— Кипяти воду. Сухарь размочи, соли щепоть, сахару щепоть. По три ложки. Головой отвечаешь.

— Понял.

— Кабанов. Тушёнку сдать Тюлькину.

Он сдал. Сдал молча и не глядя на меня, и я знал, что объяснять ему сейчас бесполезно, а через двое суток будет уже не нужно.

Мальчишка за всё это время не сказал ни слова. Он смотрел на нас и держался за рукав мужчины, а рукав расползался у него в кулаке.

Подводу я выпросил у хозяйственников с боем и отправил обоих в тыл, в санбат. К записке я приложил вторую — в политотдел, о том, что найдено, где найдено и сколько лопат.

— А ров? — спросил Мятлев.

— А ров не наш. Ров — это похоронная команда и следователь, и они приедут. Я доложил.

— Так они когда приедут?

— Ну выкопай, опиши и похорони нормально, а мы дальше пойдем.

Он не спорил. Он вообще никогда не спорил, если ответ был по делу, но постоял ещё немного, глядя на поле, и только потом пошёл строить взвод.

Столбов я приказал вкопать два: один у обрыва рва, второй у ворот лагеря, и на обоих химическим карандашом написать дату и номер части, которая это нашла.

До самой темноты в роте не пошутили ни разу.

* * *

Границу мы перешли тридцать первого, в двенадцатом часу.

Столб стоял у самой обочины — обычный столб, бело-зелёный, с гербом, и половину герба кто-то отбил ещё до нас. Рядом валялся шлагбаум, а будка стояла целая, с выбитыми окнами.

Рота остановилась сама, без команды.

— Ну шо, — хлопнул в ладоши Калюжный. — Германия!

— Австрия, — поправил Колька.

— Одна холера. Они ж сами до Гитлера в тридцать восьмом просились.

Тюлькин деловито обошёл столб кругом, оценил, потом достал нож и отковырял от него длинную щепку.

— Ты чего? — спросил Кабанов.

— Сестре. Пусть лежит.

— Так это ж просто деревяшка.

— Это, — сказал Тюлькин, убирая щепку за пазуху, — государственная граница третьего рейха. Ты соображай, что говоришь.

Шульга тем временем деловито отошёл за будку и вернулся оттуда с довольным лицом.

— Ну и чего? — спросил Шабанов.

— Ничего, ссытся как дома.

— Тьфу.

Смеялись нормально, как всегда, но чуть тише и чуть короче, чем смеялись бы до позавчера.

Я развернул карту на капоте машины. Дорога шла прямо на северо-запад, через два города с непроизносимыми названиями, и упиралась в большой кружок с надписью «Wien».

— Семьдесят километров, — огласил я вслух.

— До чего? — спросил Шабанов.

— До конца.

Я сложил карту, сменил головной дозор и повёл роту в Австрию.