Мы стояли в селе километрах в тридцати. В теплых целых хатах, и рота отсыпалась второй день.

Я построил её в девять.

— Сорок один, — сказал Тюлькин, закончив перекличку. — По списку сто двенадцать, налицо сорок один.

— Раненых сколько?

— В госпиталях двадцать девять. Вернутся, я думаю, человек двадцать, и то не скоро.

Сорок один человек, которых я знаю по фамилии, потому что научился, а вот в лицо — не всех. Думать и считать не хотелось.

Пополнение пришло двадцатого — сразу пятьдесят четыре человека, целым маршевым эшелоном.

Я вышел смотреть.

Они стояли на дороге, у машин, в новом обмундировании, и в среднем им было лет по двадцать.

— Товарищ капитан, — доложил лейтенант, который их привёл. — Маршевая рота, пятьдесят четыре человека. Обучены три месяца.

— Кто-нибудь воевал?

Лейтенант заглянул в бумагу.

— Одиннадцать человек после госпиталей. Остальные — нет.

Я прошёл вдоль строя.

Они смотрели на меня, и я знал, на что: на две звезды. Их обязательно предупредили в дороге, кому везут, и они всю дорогу это обсуждали.

Я остановился напротив одного — маленького, тощего, с ушами, торчащими из-под шапки.

— Фамилия?

— Красноармеец Шульга!

— Откуда?

— Черниговская область!

— Стрелять умеешь?

— Так точно!

— Из чего?

Он замялся.

— Из винтовки. Двадцать патронов на курсе отстрелял.

— Двадцать.

— Так точно.

Я пошёл дальше вдоль строя.

Пятьдесят четыре человека, из них сорок три не воевали никогда.

— Мятлев, Колька, Бабенко — разбирайте по взводам. Тюлькин, поставить на довольствие. Занятия начинаем сегодня, после обеда.

— Сегодня? — переспросил Бабенко.

— Время терять нельзя, — подтвердил я. — У нас, я так думаю, недели три. Может, меньше.

Занимались с восьми утра до темноты.

Два часа в день я вёл сам, и вёл не тактику — тактике учили взводные. Я вёл то, чему в запасном полку не учат вообще.

— Урок первый, — сказал я на первом занятии, стоя перед полусотней ребят с ушами. — Кто из вас умеет правильно падать?

Молчание.

— Никто. Ясно. Смотрите.

Я упал.

Упал как надо: не плашмя, а сначала на колено, потом на бок, с уходом влево от того места, где стоял, потому что стреляют туда, где ты стоял, а не туда, куда падаешь.

Нога, битая в Будапеште, мне это припомнила, но я ее не слушал.

— Понятно? — спросил я, поднимаясь. — Падать надо не вниз, а вбок. Кто падает вниз, тот ложится ровно под очередь. Повторить. Все.

Пятьдесят четыре человека попадали в грязь.

— Плохо. Ещё раз.

Мы делали это сорок минут.

Потом Шабанов показывал, как ходить по дому, а Лунарь — как лазать по кровле. Двое чуть не съехали с крыши, и Лунарь орал на них так, что было слышно в соседнем селе.

К вечеру все как один падали как надо.

Приказ о награждении пришёл двадцать восьмого февраля.

Гацоев Тембол Асланович, старший сержант. Орден Отечественной войны первой степени посмертно.

Не Знамя, но пытаться обжаловать смысла нет — те, кто награды выписывают, видят бумаги, и выводы из них делают согласно своим бумагам. Сделал, что мог, Тембол.

Орден и документы я отправил в Осетию третьего марта, отдельной посылкой, и вложил выписку из приказа, переписанную от руки Колькиным почерком, потому что Колькин почерк был лучший в роте.

* * *

Немцы ударили шестого марта, выбрав направлением для атаки наших участок соседей к югу от нас, у озера. По тревоге подняли всех, а конкретно нас к вечеру перебросили на полсотни километров, потому что атака была серьезной.

Мы стали в оборону, начали копать позиции.

— Ностальгируешь, Петро? — спросил я Калюжного, машущего лопатой недалеко от меня.

Воткнув штык в землю, он повыше закатал рукава тельника:

— Сколько? Года два с половиной?

— Где-то так! — откликнулся откуда-то справа Колька.

Давно земляными работами «полного профиля» не развлекались — то грунт не позволял, то местность, а то и вовсе не надо было.

— Глубже! — орал Мятлев на своих. — Глубже, я сказал! По грудь! По грудь, а не по пояс!

— Товарищ младший лейтенант, земля мёрзлая!

— А танку на это плевать!

Объяснял я вечером, сам:

— Смотрите. Танк по мелкому окопу пройдёт, провернётся на нём, и вас раздавит. А если окоп глубокий и узкий — засыплет, но не раздавит, и вы вылезете. Разница между глубоким и мелким — это ваша жизнь. Копайте.

— А если он провернётся, а окоп глубокий? — спросил Шульга.

— Тогда тебя засыплет, и ты будешь откапываться руками.

— А если не откопаюсь?

— Тогда тебя откопают верные боевые товарищи, — отмахнулся я. — Копай, не трепись.

Немцы дошли до нас восьмого марта. Рота была не против, несмотря на объяснимую тряску в рядах новичков — поздравления дамам все под руководством политрука успели отправить заранее, а это сейчас самое главное.

Началось в шесть утра, с сорокаминутной обработки наших позиций артиллерией. Я сидел на дне окопа спиной к стенке, и вокруг сидела рота.

Напротив, в двух метрах, сидел Шульга и держал винтовку обеими руками. Лицо у него было белое, а мне белые лица не нужны.

— Шульга.

Он не услышал.

— Шульга!

Он повернул голову.

— Первый раз?

Он кивнул.

— Не бойся, — сказал я. — Это не по тебе.

— Не боюсь, товарищ капитан! — конечно же заявил он, но нервно спросил. — А по кому⁈

— Ни по кому. Они бьют по площади, они не знают, где ты сидишь. Твоя задача — сидеть и не вылезать.

— А потом?

— А потом полезут танки, и вот тогда начнётся твоя работа.

Он подумал.

— Товарищ капитан, а вам страшно?

— Мне неуютно.

— А это как?

— Это когда страшно, но привык.

Танки пошли в шесть сорок пять. Девять штук на нашем участке, и шли они медленно — метров по десять, останавливаясь и стреляя.

За ними шла пехота.

— Приготовились!!! — заорал я вдоль окопа. — Пехоту отсекать! Танки не ваша забота, танками занимаются артиллеристы! Ваше дело пехота! Поняли⁈

— Поняли!!!

— Не поняли! Повторить! Кто наша цель?!!

— Пехота-а-а!!! — заорал окоп.

Первый танк подошёл на четыреста метров, и его взяли артиллеристы с фланга, из-за сарая, в борт. Он загорелся не сразу. Сначала встал, потом из него полезли, и полезших срезал Пшеничный.

Второй прошёл дальше — дошел до окопа слева от нас, в полосе соседей, развернулся и пошел вдоль. Я это видел. Соседи не выдержали — двое выскочили из окопа, побежали назад, и обоих срезала идущая за танками пехота.

— Не вставать!!! — орал я. — Всем сидеть!!! Кто встанет, тому ***!!! Сидеть!!!

Третий танк шёл прямо на нас. Я смотрел, как он подходит, считал метры, а рядом Шульга смотрел на него и не мог отвести глаз.

— Голову вниз! — рявкнул на него я.

— Товарищ капитан…

— Голову вниз и держись за стенку, мля!!!

Он опустил голову. Нас накрыла тень, посыпалась земля. Танк проезжал над нами секунд пять, обдавая землей, рёвом, лязгом, запахом выхлопа, а мы сидели, держась за стенку и не открывая глаз.

Потом стало светло. Я поднял голову. Танк уходил дальше, в тыл, и там им займутся те, кому положено.

— Шульга!

Куча земли слева от меня зашевелилась. Он выкопался сам. Вылез, отплёвываясь, весь чёрный, и первым делом выхватил из земли винтовку.

— Живой?

— Живой!!! — заорал он и вдруг засмеялся, страшно и не своим голосом.

— Тихо!!! — заткнул я его и влепил пощечину.

Он замолчал, лупая на меня медленно проясняющимися глазами.

— Пехота идёт, Шульга, — указал я на сектор. — Работай давай!

Он повернулся, вскинул винтовку и начал работать.

Пехота шла за танками, прикрываясь корпусами. Шли грамотно — короткими перебежками, от воронки к воронке, и между перебежками ложились так, что видно было каску и ствол.

Я лег на бруствер и взял снайперку. Первым выбрал того, кто махал рукой. Он шел третьим слева, приседал за кормой и оттуда показывал своим, куда смещаться. Ветра почти не было. Я выдохнул, нажал, и он сел на землю, а потом лег.

Вторым — расчет, тащивший пулемет в воронку метрах в трехстах. Первого номера снял, когда он ставил сошки. Второй залег за ним и больше не поднялся, а пулемет так и остался торчать на краю воронки.

— Кабанов! — крикнул я вправо. — Воронка на два часа, триста! Не давай подобрать!

«Дегтярев» отозвался короткой.

Справа, из-за поворота траншеи, работал Пшеничный. Редко, по выстрелу в полминуты, и после каждого кто-то в поле переставал шевелиться.

— Третий взвод, короткими!!! — орал Колька метрах в сорока правее.

Голос у него был выше обычного, но команды шли правильные:

— Не частить!!! Куда высунулся, дурак⁈ Ниже!!!

Слева, у Мятлева, ударили разом — значит, до них дошли на полторы сотни метров. Немцы залегли и начали переползать. Пехота у них была не новая, обстрелянная, лишний раз не отсвечивающая, и ждать, что цепь сама встанет во весь рост, не приходилось.

Мимо меня, пригибаясь, протиснулся Шабанов — с трубой за спиной. Фауст этот он приволок еще из Будапешта, выменял за дорого, а рота сначала смеялась, потом привыкла и перестала.

— Гриша, куда?

— К третьему взводу, товарищ капитан! Там ближе!

— Стой здесь.

— Так там же…

— Стой здесь, я сказал!

Он остался. Танк, который прошел над нами, ушел в тыл метров на двести и там встал. Я косился на него, не забывая стрелять, и ждал, пока те, кому положено, разберутся с этой проблемой. Не разобрались. Он постоял, покрутил башней, будто прикидывал, стоит ли, и пошел обратно.

— Вертается, — сказал Калюжный, приподнявшись рядом. — Вась, он зараз траншею утюжить начнет.

— Будет.

Танк развернулся кормой к своим, забрался левой гусеницей на бруствер и пошел вдоль нашей траншеи. Земля с бруствера потекла в окоп сплошняком.

— Разойдись!!! — заорал я вдоль линии. — От бруствера отойти!!! В ходы сообщения!!!

Люди посыпались вправо и влево, кто куда успевал. Кто-то не успел — крайнюю ячейку сложило вместе с бойцом, и я увидел только, как мелькнули сапоги.

— Степан!!! — крикнул я. — Третья ячейка от угла!!!

Медик уже полз туда с лопатой. Калюжный лег на спину в траншее, упер приклад в грунт и выпустил мортирку. Винтовочная граната ушла танку в лоб, лязгнула и срикошетила куда-то вверх, в белый свет.

— Мимо, — сообщил он мне и полез за второй.

— Не успеешь.

— Успею.

— Не успеешь, Петь. Гриша!!! Фауст!!!

Шабанов уже стаскивал трубу с плеча.

— Планку подними! Не эту, ту, которая с прицелом! Кнопку не жми пока!

— Поднял!!!

— Ближе пусти! Тридцать метров, не раньше! Пропусти его и бей в корму, в жалюзи!

— Понял!!!

— Сзади освободи!!! — я развернулся в траншею. — Сзади трубы никого!!! Прожжет насквозь!!!

Тюлькин отвалился в сторону раньше, чем я договорил, и утащил за шиворот Шульгу. Танк шел на нас, кроша бруствер и заваливая пулеметом окоп, и на секунду мне стало очень интересно, из какой он дивизии и знает ли механик, что за ним по траншее идет борец с трубой. Танк был четверка, старая, с экранами, и экраны на бортах висели через один.

Он прошел мимо. Шабанов встал на колено, поймал в планку корму и нажал. Хлопнуло — будто кто-то с размаху ударил ладонью по пустой бочке. Из трубы назад ударило пламя, лизнуло стенку траншеи и обуглило чей-то брошенный вещмешок. Шабанова отбросило на спину.

Танк проехал еще метра три и встал. Из моторного отделения пошел дым — сначала белый, потом черный и жирный, а через несколько секунд там рвануло изнутри, и над жалюзи поднялось пламя в человеческий рост.

Люки открылись. Первый вылез из башни и лег обратно на броню, поймав пулю от Пшеничного. Второй выпрыгнул с левого борта и побежал, и бежал он уже горящим, и ему было совершенно все равно, что мы по нему работаем.

Шабанов сидел на дне траншеи, держась ладонями за уши. Лицо у него было красное, как после бани, а бровей не было вообще.

— Живой⁈

— Чего⁈

— Живой, спрашиваю?!!

— Чего?!!

Я показал ему большой палец. Он показал в ответ и заорал на всю траншею так, что услышали, наверное, и немцы:

— ГОРИ-И-ИТ!!!

— Горит, — согласился я.

— ЧЕГО?!!

— Ниже сядь, дурак, — я вдавил его ладонью на дно.

Дымный столб от танка встал над траншеей отличным ориентиром, и немцы этот ориентир заметили раньше, чем я успел развести людей. Мины пошли через полминуты — густо, по всей линии, с недолетом и с перелетом, а потом легли по месту. Я сидел, вжавшись в стенку, открыв рот, и считал промежутки. Восемь секунд. Восемь. Семь. Восемь.

Между третьим и четвертым разрывом я поймал себя на том, что оглядываюсь вдоль траншеи — не стоит ли кто.

Никто не стоял.

Мины кончились так же, как начались. Я поднялся, вытряс землю из-за воротника и пошел по линии.

Ячейку Степан откопал — боец из мятлевских, живой, но с рукой, повернутой не в ту сторону. Медик уже вязал ему шину из двух планок от ящика.

— Жить будет?

— Будет. Отвоевался только.

— Ну и хорошо.

Дальше лежали двое, которым Степан ничем помочь уже мог. Один из третьего взвода, второй из моих, из пополнения,

— Тюлькин, патроны!

— Считаю, товарищ капитан, — Тюлькин шел мне навстречу вдоль траншеи с двумя вещмешками. — У Мятлева по семьдесят на ствол, у третьего взвода по сорок, потому что они лупят как не в себя. Гранат двадцать две на роту. Надо было еще фаустов выменять, — вздохнул он.

— Ты лучше вон, — я кивнул на горящий танк. — Трофейное имущество оприходуй.

— Не смешно, товарищ капитан.

— А я не шучу.

За сараем, где стояли артиллеристы, было тихо, и взявшая сегодня первый танк пушка лежала на боку с развороченной станиной. Расчета рядом не было ни в каком виде, значит успел сменить позицию.

Я посмотрел на часы — трофейные, швейцарские, с чужой гравировкой. Двадцать минут девятого.

— Всем перезарядиться и оправиться! — крикнул я вдоль траншеи. — Двадцать минут! Кто хочет курить — курите сейчас, потом будет некогда!

— А кто не курит? — спросил кто-то из молодых.

— А кто не курит, тот копает!

Курильщики копали и курили одновременно — дураков нет.

Вторая волна немцев пошла через полчаса. Танки — три штуки и две самоходки — встали в километре и начали работать по траншее прямой наводкой, аккуратно, по одной ячейке. А пехота пошла правее, вдоль мелиоративной канавы, которая шла от дороги наискось прямо к нашему правому флангу и упиралась в него метрах в шестидесяти от крайнего окопа.

Прибежал связной от Кольки — мальчишка, из тех же, что пришли двадцатого.

— Товарищ капитан! Товарищ младший лейтенант докладывает: немец в канаве, накапливается! Их там уже до взвода!

Я высунулся и посмотрел. Канава была заросшая, глубиной в рост, и по ней они шли, как по трубе, — ни одного нам не видно, и стрелять некуда.

— Понял. Передай: огонь не открывать, пока не полезут. Пусть накапливаются.

— Есть!

— Стой. Скажи ему: гранаты собрать со взвода и держать при себе.

Мальчишка убежал.

— Петро, Лунарь, Шульга — за мной. Шабанова возьмите, только орите ему в ухо.

Шабанов пошел, ничего не расслышав, зато с очень довольным лицом. По дороге он тыкал пальцем в горящий танк и объяснял всем встречным, что это его, а встречные кивали — попробуй такой огромной туше не кивнуть.

По ходу сообщения мы вышли на правый фланг, к Кольке. У них уже было тесно: третий взвод сидел на дне, гранаты выложены на бруствер рядком, и Колька шепотом раздавал, кому в какую сторону.

— Сколько до канавы?

— Шестьдесят, — Колька показал подбородком. — Как полезут — им еще шестьдесят бежать.

— Не полезут. Они выйдут не здесь, — я показал вдоль канавы, туда, где она подходила к траншее почти вплотную и обрывалась в старую воронку. — Они выйдут вон там и сразу окажутся у нас в мертвой зоне. У них теперь эта канава вместо дороги, и ходить они по ней будут, пока мы им ее не закроем.

— Так надо туда…

— Надо. Пошли.

Мы прошли по траншее до поворота. Дальше начиналась воронка — старая, метра три поперек, глубокая, с оплывшими краями, и в ней сходились канава и наш окоп.

— Гранаты, — сказал я. — Шульга, две. Петро, две. Лунарь, две. Я бросаю первым, Петро — через две секунды, дальше Шульга. Лунарь — в запас, по моей команде. Гриша!

Шабанов посмотрел на меня. Я показал ему пальцами: сначала я, потом Калюжный, потом Шульга. Показал два пальца — две секунды. Потом показал на воронку. Борец кивнул, снял с пояса свои и положил перед собой на бруствер.

— Слушаем, — скомандовал я.

Слушали. В канаве шуршало и позвякивало — железо о железо, кто-то поправлял снаряжение, кто-то оступился на глине. Голосов не было, они шли молча и правильно.

— Los, — сказал кто-то в канаве совсем близко.

Я бросил. Ровно через две секунды бросил Калюжный. Первая рванула в канаве, вторая легла за поворотом, дальше, и оттуда закричали. Шульга бросил третью с опозданием на секунду, но в нужное место, и она попала уже в тех, кто побежал назад.

— Лунарь!

Вор бросил две подряд.

— Все, — сказал я. — Вперед. К воронке.

Мы прошли до воронки, и там из нее полез первый. Он вылез хорошо, быстро, с автоматом наизготовку, и первым увидел не меня, а Шульгу, потому что Шульга был ближе. Дальше немец сделал единственное, что мог сделать — шагнул на него и попытался ударить прикладом.

Шульга поднырнул под приклад, поймал его за руку и за отворот, довернул бедро и бросил — единственный прием, которому успел научить салаг Шабанов. Немец улетел вниз с очень удивленным лицом, и я застрелил его уже в воронке.

Шабанов, стоявший в трех шагах, ничего не слышал, но все видел. Он показал Шульге большой палец и, не рассчитав громкости, проорал на всю нейтралку:

— ВОТ ТАК!!! А НЕ ЧЕРЕЗ ПЛЕЧО!!!

— Тише!!! — заорал я ему в ухо.

— ЧЕГО⁈

Из канавы полезли еще двое. Первого снял Калюжный, второго я. Дальше оттуда пошла очередь наугад, поверху, и мы легли, а Лунарь, лежа, аккуратно закатил в канаву последнюю гранату — именно закатил, по глине, чтоб не отбросили.

После нее в канаве стало тихо, и через минуту оттуда пошли назад — согнувшись, задом, волоча своих.

— Уходят, — сказал Колька, высунувшись.

— Ниже, — я дернул его за ремень.

Пуля из траншеи выбила кусок бруствера в ладони от его каски. Он сел на дно, посмотрел на меня и ничего не сказал.

Танки за это время подошли на четыреста и продолжали работать по ячейкам. Одна самоходка сползла с дороги и пошла в обход, слева, тем же путем, каким утром прошел второй — вдоль соседской траншеи, зная, что там ничего противотанкового уже нет.

— Петро.

— Бачу, — Калюжный уже вставлял мортирку. — Нехай тильки боком повернется.

— Он повернется. Ему по канаве не пройти, там мелко. Он пойдет через горку. Самоходка пошла через горку, и на горке подставила борт.

Калюжный лег на спину, уперся, выдохнул и выпустил. Граната вошла в борт над катками, и самоходка встала. Экипаж выскочил сразу, весь и живой, и побежал к своим, а мы не дали им это сделать.

— От так, — сказал Калюжный, поднимаясь и отряхивая тельняшку. — Главный истребитель брони на этом участке — хто?

— ЧЕГО⁈ — заорал Шабанов.

— Та ничо!

Немцы попробовали еще раз в половине двенадцатого, уже без огонька: пехота дошла до двухсот метров, залегла и лежала, постреливая. Мы постреливали в ответ и экономили патроны. Я посмотрел на часы в двенадцать, потом в час — ничего не изменилось. Потом танки начали пятиться — сначала два, потом остальные — и пехота потянулась за ними, короткими, теми же перебежками, только теперь в другую сторону.

Стрелять им вслед никто особо не рвался. Не потому что жалко, а потому что патронов оставалось по два десятка на ствол, а завтра они пойдут снова.

К вечеру над полем стоял дым от двух танков. Мы вытащили своих из ячеек и положили на бруствер, в ряд, головами к востоку. Их было девять. Раненых Степан отправил в тыл на подводе, а троих легких оставил, потому что они сами попросили остаться, и я разрешил.

Шабанов сидел у стенки, слышал уже на треть и трогал пальцами то место, где раньше были брови.

— Отрастут, — сказал ему Тюлькин.

— Чего?

— Отрастут, говорю!

— А, — Шабанов подумал. — А фауст мне где взять теперь?

— А фауст, Гриша, — Тюлькин присел рядом с видом человека, приступающего к делу всей жизни. — Фауст мы с тобой обсудим. У тебя чего в вещмешке осталось?

Мятлев подошел ко мне, когда уже темнело. Постоял, глядя на поле.

— Товарищ капитан, долго они еще так могут?

— Стратегического потенциала противника хватит до 45-го, — ответил я.

— Да я про щас, — уточнил он.

— А щас, полагаю, лучше не расслабляться до соответствующего приказа.

Он посмотрел на меня своим спокойным взглядом, ничего не спросил и пошел проверять посты. Я сел на дно окопа спиной к стенке, вытянул ногу, которая с утра тянула, и стал ждать, когда привезут горячее.

* * *

Вечером у костра сидели молча.

Первым заговорил Кабанов.

— Товарищ капитан. А чего это было?

— Ты про че?

— Ну вот это, — он повёл рукой. — Немцы ж драпали, нахер им наступать-то?

— Так деваться некуда, — пожал я плечами. — С одной стороны у них мы, с другой — союзники. Сидеть годами в обороне под блокадой со всех сторон они не могут. Бесконечно отступать — тоже. Я такое называю «контрнаступление от отчаяния».

— А если не выйдет?

— А если не выйдет — только отчаяние у них и останется.

Шабанов посидел, переваривая.

— Гля, — сказал он наконец. — Мужики. Мы, значит, сегодня последнее немецкое наступление отбили.

Рота приосанилась и расплылась в улыбках — до конца войны осталось совсем чуть-чуть.

Немец бился ещё неделю и выдохся. К пятнадцатому марта он остановился, а шестнадцатого встал совсем.

Семнадцатого мы пошли вперёд. Приказ мне зачитали накануне вечером, в блиндаже у Вострикова. Направление — на запад, вдоль Дуная.

Я посмотрел на карту.

— Товарищ майор, разрешите вопрос не по приказу?

— Валяйте.

— Мы идём на Дьёр?

— На Дьёр.

— А потом?

Востриков поднял глаза от карты.

— А потом, товарищ капитан, за Дьёром граница, — сказал он. — Австрийская. Вы карту дальше разворачивали?

— Разворачивал.

— Ну и что там дальше?

— Вена, — ответил я.

Востриков сложил карту.

— Вот и я про то же, — сказал он.

Роте я объявил утром, перед выходом.

Построил в шесть, в темноте:

— Идём на запад. Ближайшая задача — Дьёр. Дальше граница.

По строю прошло движение.

— Какая граница? — спросил кто-то из молодых.

— Австрийская, — не оборачиваясь ответил Мятлев. — Германия, считай.

Строй загудел.

— Тихо. Разговоры потом. Сейчас проверка снаряжения, выход через сорок минут.

Строй начал расходиться.