Посёлок назывался Криничный, стоял на бугре и был вытянут вдоль одной улицы километра на полтора. Немец сидел в нём вторые сутки. Я лежал в бурьяне на скате и третий час смотрел, как они устраиваются, а рядом лежал Пшеничный и смотрел то же самое, только внимательнее.

— Четыре, — озвучил он наконец.

— Вижу четыре. Пятый есть?

— Есть. За крайней хатой, под сеткой. Труба торчит.

Пять танков — загнаны между хатами на восточной окраине, где сад и плетни, и сверху их прикрывает листва. Немец пятился от нас третью неделю, огрызаясь, но пятился, а тут остановился и подтянул броню, и это означало, что завтра он собирается ударить нам во фланг, когда дивизия пойдёт мимо посёлка.

— Охранение?

— Двое ходят. Один у крайней хаты, второй между вторым и третьим, — Пшеничный помолчал. — Ленивые. Сходятся, курят, расходятся.

— Часто?

— Каждые полчаса примерно. Курят долго.

Я записал. За полтора километра, на западном конце улицы, у элеватора, стояли машины и было людно. Там у них, судя по всему, помещался и штаб, и хозяйство, и всё, что не помещается на восточной окраине. Элеватор был высокий, бетонный, с двумя проломами в верхней части — один смотрел на восток, вдоль улицы, второй во двор. В восточном проломе сидел пулемёт, и сектор у него был замечательный: вся улица.

— Пулемёт видишь?

— Вижу. МГ, на станке. Двое при нём.

— А во втором проломе?

— Пусто. Туда им незачем.

Я лежал ещё полчаса и считал. Полтора километра между танками и элеватором. Если рвануть танки, все, кто есть в посёлке, побегут туда — к танкам, потому что там пожар и потому что там их броня. Побегут по улице, которая простреливается из восточного пролома.

А если к этому времени в проломе будем сидеть мы, то…

Востриков выслушал и сразу нашёл слабое место.

— Как вы туда попадёте? В посёлок, где полтораста человек и пять танков?

— С юга, товарищ майор. Там балка, она подходит к садам метров на сто пятьдесят. Дальше плетни, огороды, за огородами хаты.

— А обратно?

— Обратно той же балкой.

— А если не той же?

— Тогда полем на запад, к речке, — сказал я. — Товарищ майор, я честно скажу: обратно я планирую плохо. Обратно будет как получится.

Востриков посмотрел на меня. Мы оба знали, что на этот участок дивизия выйдет послезавтра к вечеру, и что если танки уцелеют, то встретят они не разведроту, а два стрелковых полка на марше.

— Сколько людей берёте?

— Двадцать шесть.

— Много.

— Мало, товарищ майор.

Он побарабанил пальцами.

— Идите.

Пошли в час ночи, балкой. Двадцать шесть человек: я, Калюжный, Мятлев с его группой, Бабенко со своим взводом, Шабанов, Пшеничный, сапёры — двое, приданные из инженерной роты — и все, кого я мог взять, не оголив охранение.

Шли час. Балка была сухая, поросшая полынью, и полынь пахла так, что перебивала всё остальное, и это было хорошо: собаки в посёлке были, я их слышал ещё днём.

На выходе из балки разделились.

— Мятлев. Твоя группа — охранение. Двое ходят, курят каждые полчаса. Возьмёте обоих, когда сойдутся, и не раньше. Промахнётесь — вся работа насмарку.

— Понял.

— Сапёры со мной. Шабанов, Тюлькин, Ерохин — таскать. Бабенко, твой взвод сидит в огороде и никуда не лезет, пока я не скажу. Твоя работа начнётся потом.

— Есть.

— Петро. Ты со мной на элеватор, но сперва смотришь, как у нас получится. Пойдёшь вторым.

— А чего не первым?

— А того, что ты в темноте по чужому саду ходишь как медведь по бочкам.

— Клевета, — обиделся Калюжный.

Охранение Мятлев снял в час пятьдесят. Я этого не видел — я лежал за плетнём в шестидесяти метрах и слушал — но заметил, что через минуту от крайней хаты дважды мигнул фонарик, прикрытый ладонью.

Дальше пошла работа. Танки стояли между хатами носами на запад, укрытые сеткой и ветками. Экипажи спали в хатах — я видел, как они туда заходили вечером — и это было хорошо и плохо одновременно: хорошо, что в танках никого, плохо, что до хат двадцать метров и там семьдесят человек.

Толовые шашки таскали связками по четыре, обмотанными тряпкой, чтоб не стучали.

Первый танк. Я подлез под корму, на брюхе, лёг под моторным отделением, и стал прилаживать связку на решётку. Решётка была тёплая — его глушили часа три назад.

Зажигательные трубки резали заранее, ещё в балке, все на одну длину. Двенадцать минут. Двенадцать минут — это очень много, если сидеть, и очень мало, если идти полтора километра по посёлку, набитому немцами.

Второй танк. Третий — на этом Ерохин уронил связку. Связка глухо упала в траву со стороны немца, вышедшего покурить на крылечко. Тот обернулся, а я понадеялся, чтобы Пшеничный не отработал по нему из самых лучших побуждений — работать-то ему придется метров с семидесяти, и глушителя у него нет. Наш снайпер ждал, и дождался — из тени рядом с немцем поднялась тень Шабанова, блеснула сталь, и немца аккуратно уложили в теньке отдыхать.

Мы взялись за четвертый танк, а пятый стоял отдельно, за крайней хатой, под сеткой, и до него надо было идти через открытый двор, в котором спала собака. Собака проснулась, подняла на нас седую морду и раздумывала — гавкать или ну его, этот орднунг? Ее в Вермахт вообще-то не призывали, она местная.

Тюлькин присел на корточки и бросил собаке кусочек сала. Та встала, подошла и занялась делом. Занялись делом и мы, заложив тол под пятый танк.

Трубки зажгли в два двадцать восемь, все пять, с интервалом секунд в двадцать. Полтора километра по улице мы, разумеется, не пошли. Мы пошли огородами, за плетнями, вдоль всей улицы на запад. Я считал шаги и время, и время шло быстрее, чем шаги.

На восьмой минуте залаяли собаки на другом конце. На девятой в одной из хат зажгли свет, кто-то вышел на крыльцо в подштанниках, и Мятлев, шедший последним, положил его на крыльце ножом.

На десятой мы вышли к элеватору. Элеватор стоял среди огороженного забором двора, а во дворе стояли машины — штук восемь — и ходил часовой. В двух окнах административной пристройки горел свет.

Внутрь вела железная лестница снаружи, до второго яруса, а дальше — внутренняя. Калюжный посмотрел на часы:

— Одиннадцать.

— Пошли.

Часового снял Бабенко, и снял хорошо — подошёл сзади в открытую, потому что тот стоял к нам спиной и смотрел на восток, где начинали лаять собаки.

Мы пошли по лестнице. Внутри элеватора было темно, гулко и воняло прелым зерном. Лестница шла вдоль стены, и на каждом марше был пролёт, куда можно было упасть с любой высоты по выбору. Пулемётчики сидели наверху, у восточного пролома, и слушали лай. Их было трое, а не двое: расчёт, и при нём офицер с биноклем — этого мы не заметили, но погоды не сделает.

Мы поднялись на площадку, и в этот момент, ровно по расписанию, на восточной окраине рвануло, и рвануло красиво.

Первый взрыв был почти скромным, вторым и третьим накрыло что-то ещё — боекомплект или бочки — и над садами встал купол. Поселок залило тревожным светом.

Немцы у пролома вскочили. Офицер выпрямился во весь рост и заорал вниз, и это была последняя команда в его жизни, потому что Калюжный уже был у него за спиной. Расчёт мы сняли за семь секунд.

— Станок! — крикнул я.

Пулемёт стоял на треноге, привинченной к бетону четырьмя болтами, и смотрел он на восток, а нужен он нам был во дворе — во втором проломе, в четырёх метрах.

— Ключ есть?

— Есть, — Калюжный уже сидел на корточках у станины. — Шабанов, держи ствол. Ерохин, ленту не путай, клади в короб. Васько, посвети.

Я посветил — все внимание немцев сейчас совсем не на нас направлено.

Петро открутил гайки за полторы минуты, и всё это время внизу, во дворе, орали и заводили машины. Треногу они с Шабановым перенесли вдвоём, не разбирая. Она весила килограммов двадцать, и они пронесли её четыре метра по бетону, не уронив и почти не звякнув.

— Мешки давай! Под ноги мешки, а то она пляшет!

Мы перетащили мешки.

— Лента!

— Двести пятьдесят.

— Мало.

— Ещё коробка есть.

— Тащи.

К этому моменту двор был полон. Из административной пристройки, из хат вокруг, из машин — отовсюду выбегали люди и бежали к воротам, потому что на востоке горело и там были их танки.

Их набралось человек шестьдесят, и они толпились у ворот, потому что ворота были одни, а машина, которая пыталась выехать первой, встала в них поперёк. Калюжный лёг за пулемёт.

— Васько.

— А?

— Я ж говорил, шо флот всё умеет.

— Стреляй уже!

Калюжный нажал на спуск. Первую ленту он выпустил за сорок секунд, и двор к концу этой превратился в музей эффективности МГ-42.

— Лента!

Ерохин подал.

— Бабенко! Твоя очередь! Двор внизу, окна пристройки! Гранатами!

Взвод Бабенко работал снизу, от лестницы, и работал как надо: они не полезли во двор, а били с площадки второго яруса вниз, короткими, и швыряли гранаты в окна пристройки. Немцы сначала не поняли, откуда.

Потом поняли и стали отвечать — беспорядочно, снизу вверх, во все проломы сразу, и часть их пуль ушла в своих, потому что двор круглый, а бетон дает рикошеты.

Бегущие со стороны танков немцы тем временем начали падать на ровном месте — Пшеничный работает как договаривались.

Снизу, из-под крайней машины, ударил автоматчик. Он лежал там с самого начала и молчал, и я его не видел, и никто его не заметил. Курочкин в эту секунду менял позицию на площадке второго яруса. Он вышел из-за опоры, и его перевернуло и бросило на перила.

Демидов подполз, схватил его за ремень и потащил — и получил сам, в бок, ниже ремня.

— Гранатой под машину! — заорал Бабенко.

Кинули двое. Автоматчик замолчал. Демидова оттащили за опору, и Гальцев начал его перевязывать. Из окна пристройки ударил второй пулемёт — его успели вытащить, пока мы работали по двору. Очередь прошла по площадке, по опоре, по обоим. Я этого не видел. Я в это время был наверху и узнал уже потом.

Двор опустел, и Калюжный перенёс огонь на пристройку и на машины.

— Петь, машины не жги!

— Чому?

— Дивизия пойдёт, машины пригодятся!

— От ты хозяйственный, — восхитился Калюжный и стал класть точнее.

Второй пулемёт из окна пристройки достал нас на третьей минуте.

Очередь прошла по проёму, выбила бетонную крошку, Ерохин заорал и схватился за лицо. Шабанов уронил его на пол и накрыл собой, и ему самому прошло по спине, вскользь, разодрав гимнастёрку от лопатки до пояса.

— Живой⁈

— Царапнуло! — заорал Шабанов. — Больно, сука!!!

— Терпи!

Пулемёт из окна работал ровно и правильно, но он был ниже нас. Сняв с плеча оптику, я не удержался:

— Помнишь, Петь, как ты говорил, что не пригодится?

— Та я знал, шо ты все равно не послушаешь, — отмахнулся Калюжный.

Я лег у западного пролома, посмотрел секунд десять, дождался движения и выстрелил. Пулемет огрызнулся очередью, но пули летели нихрена не в меня, и я смог добрать первого номера вторым выстрелом.

Через двенадцать минут после начала стрелять стало не в кого. Я велел прекратить огонь, и в наступившей тишине было слышно, как на восточной окраине продолжают гореть и взрываться боекомплектами танки. Приятный такой звук.

Спустились. Во дворе я насчитал больше семидесяти. В пристройке взяли двоих живых, один из которых оказался писарем при штабе батальона, а второй — шофёром, и оба сидели под столом и очень хотели жить.

Документы штаба взяли целиком, вместе с сейфом, который вынесли вчетвером. Машины взяли четыре из восьми, остальные были побиты.

— Корабли бы поди не попортил, — прищурился я на Калюжного.

— Хлипкая техника у сухопутных, — пожал плечами Петро.

— Уходим, — велел я. — Раненых вперёд. Ерохина несите.

— Товарищ капитан, — подал голос Тюлькин от машин. — А может, на этих?

Я посмотрел на четыре немецких грузовика.

— А заведёшь?

— Обижаете.

Из посёлка мы выехали в три двадцать, на четырёх немецких машинах, с сейфом, двумя пленными, шестью ранеными и шестью убитыми — чуть ли не впервые за эту войну у нас появилась роскошь собрать всех погибших наших.

Выехали по западной дороге, к речке, и на выезде я в последний раз обернулся: на восточном конце Криничного горело так, что видно было небо, и время от времени оттуда прилетал очередной разрыв. Следующей ночью дивизия выйдет к поселку и пройдет его без единого выстрела.

Хоронили в полдень, за речкой, на бугре. Курочкин. Демидов. Гальцев. Ерохин — он умер в дороге, от потери крови, и мы ничего не могли с этим сделать. Синицын с Перекопа. И Мамедов из третьего взвода, которого убило во дворе, когда он полез снимать с немца автомат.

Копали быстро, потому что к вечеру снова идти. Я бросил горсть земли:

— Прощайте, мужики. Простите, если что не так.

Шабанов, спина которого была замотана так, что он не мог наклониться, взял землю и кинул сидя. Бабенко кинул и не отошёл, простоял, пока не подошёл Мятлев и не тронул его за рукав. Дали залп.

Пока мы хоронили, на востоке время от времени продолжали рваться снаряды. Гул был глухой, ленивый, совсем не боевой — так, авария.

Грохнуло.

— Четвёртый, — сказал Тюлькин, не переставая закапывать могилу.

— Третий, — не согласился Шабанов.

— Четвёртый. Третий был, когда мы Синицына клали.

Грохнуло.

— Товарищ старшина, а вы что, считаете?

— А чего не считать? Пять их было. Пять раз бахнет — можно спокойно обедать.

Грохнуло.

— А если два разом?

— Тогда обедать раньше, — невозмутимо ответил Тюлькин.

Мятлев воткнул лопату и вытер лоб.

— Пшеничный. Ты вчера сколько сделал?

— Не считал.

— Так все считают.

— А я не считаю, — Пшеничный смотрел на восток. — Считать — примета плохая.

Грохнуло.

— О! — обрадовался Тюлькин. — Пятый!

— Четвёртый, — поспорил Шабанов.

Обедали в третьем часу. Калюжный сидел на подножке трофейного грузовика, ел из кашу, и был этим всем очень доволен:

— Эх вы, сухопутные, — объявил он на весь двор. — Опять флот за вас всю работу зробив.

Секунду было тихо. Потом Шабанов, лежавший на животе, потому что сидеть не мог, поднял голову.

— Товарищ старший лейтенант, а станину кто тащил?

— Я тащил.

— Один⁈

— Ну, ты подсоблял, — милостиво согласился Калюжный.

— А ленту кто подавал? — подал голос кто-то из третьего взвода.

— А ленту Ерохин подавал.

Калюжный отложил котелок.

— Ерохин подавал, — повторил он громко и раздельно. — Двести пятьдесят и ещё двести пятьдесят. И третью коробку он же тащил, слепой уже. Так что вы, хлопцы, слушайте сюда: я — шо крейсер, а вы, получается, экипаж.

— От це другое дело, — хохотнул Мятлев, и я впервые услышал, как он кого-то передразнивает.

Рота засмеялась. Смеялись громче, чем шутка заслуживала, и смеялись долго, и я тоже смеялся, потому что после переклички смеяться нужно.

— Товарищ капитан, — Тюлькин присел рядом с новым котелком. — Вы бы поели.

— Ем.

— Вы полчаса одну ложку держите.

Я посмотрел на ложку. Ложка была пустая.

— Ну вот, — вздохнул Тюлькин и забрал её. — Давайте я вам горячего налью.