Поток воздуха лупил прямо в открытую дверь вагона, я ловил ветер грудью, смотрел на великанский, огромный, ошеломительный, бурный Дон и орал неожиданно приятным баритоническим тенором:

— Грянули ча-а-а-ада тихого До-о-она,

Мир изумился, враг задрожал!

Песня была откуда-то из детства, ее крутил еще на кассетном магнитофоне наш сосед — дядя Коля, церковный староста. Будучи чистокровным белорусом, он здорово повернулся на казацкой теме, учился фланкировке, швырял топоры и пытался на базе школы создать что-то вроде скаутского отряда с казацким уклоном.

Казацкая тема мне не очень зашла, а вот ходить в походы и топоры метать я прям полюбил. И песни у него крутились годные, и пел он их здорово. С душой. Особенно после того, как пост кончится и дядя Коля как следует разговеется… Тогда у него душа сначала разворачивалась, а потом сворачивалась — дней пять или семь.

— Где ни посмотришь — пики мелькают,

Граду подобно, стрелы шумят… — ей-Эру, я наслаждался своим голосом!

Баритонический тенор, почти как у Муслима Магомаева, — это ж просто счастье какое-то. Мне всегда хотелось петь, и слух имелся — но голосовые связки были ни к черту, я мог только помычать что-то под гитару или наговорить речитативом — и это максимум. А тут — вот такая вот роскошь. Хорошо быть эльфом, а?

А потом я вспомнил, почему дверь в вагон открыта, и снова запел, чтобы отвлечься от дурных мыслей. И плевать, что куплеты местами перепутал, зато петь, пересекая Дон, песню про донцов-молодцов — очень эпично!

— Все запылало мщеньем-войною —

Мщеньем-войною против врагов… — разливался соловьем я.

Проблема была в том, что после того как орки обожрались хтонятины, у нас в вагоне воцарилась очень нездоровая атмосфера. Если называть вещи своими именами — снага очень охеренно пердели. Это было просто невозможно, клянусь!

Чертова чувствительность к запахам меня убивала. Я даже подумывал купить себе респиратор в Воронеже или какие-нибудь ультрамодные фильтры для носа, благо — там нас обещали сводить в магазин, кафе, баню и вообще — погулять. И выдать наши вещи! И денег дать!

А еще выяснилось, что у меня и без подъемных имелись деньги. Я зарплату получал, как бы, до этого, а тратить в Болотных Ялинах особенно некуда, вот и копилась она несколько лет на счету. Счета, банки, электронные деньги и все такое прочее тут имелось.

Когда Шиховец сверял списочный состав ссыльных с выжившими, он зачитывал выжимки из личных дел. Оказалось, что я работал лесничим. Официально, как глава клана! Ялинское опытное лесничество ГОЛХУ «Речицкий земский лесхоз». ГОЛХУ — это Государево опытное лесохозяйственное учреждение.

Опытное — это потому, что по эльфийской методике вели дела, а не по человеческой. Никаких сплошных рубок, противопожарных просек и лесных культур стройными рядами.

Тут я мог судить компетентно: сучкоруб, конечно, не лесничий, но тоже — в теме!

А целый лесничий — это потому, что глава клана. Остальные мужчины у нас числились мастерами леса, лесниками, лесоводами, охотоведами… За это мы поставляли в это самое ГОЛХУ всякие-разные лесные ништяки — от грибов-ягод, березового сока, меда и смолы-живицы до лекарственных трав и древесины.

Но не так, чтоб делянки на распил выдавать, а с индивидуальным подходом: например, у нас в Березине имелись ямы с мореным дубом. Драгоценная, между прочим, вещь!

Ну, или там, если бурелом случайный происходил или сильно вредный короед какой-нибудь лес портил и санитарные рубки были просто необходимы — тогда уж от эльфов шли пиломатериалы самого высокого качества и с минимальными отходами. Даже древесная пыль пускалась на брикеты для отопления. Если уж гибнет дерево — то мы к нему со всем уважением!

Это было действительно прикольно — вспоминать то, что никогда в жизни не переживал. Жизнь Мордуина мне представлялась чем-то вроде очень реалистичного сна, когда прекрасно понимаешь, что ничего этого с тобой в действительности не происходило, но вспоминаешь и прокручиваешь в голове образы и переживания ясно и четко.

— Славу и кости — все положили,

Все положили в русской земле! — допел я.

И подумал, что наши орки кости повыбрасывали в парашу — точнее гравитационный туалет, как его правильно зовут на железнодорожном жаргоне.

Перья тоже туда же полетели, кстати, и прочий мусор. Нехорошо! И я этот момент упустил. Насорили на железнодорожных путях хтоническими отбросами. Нужно будет им строгий выговор сделать… А с другой стороны — после Воронежа поеду в цивильных условиях, плевал я на этих орков. Я что им — воспитательница, на путь истинный наставлять? Если Клаус их в артель не уговорит вступить — пусть хоть на головы друг другу срут, мне какое дело?

Но вдруг жить и работать нам с ними еще предстоит? Тогда, конечно, другой вопрос…

Ветер развевал мои волосы, эльфийские глаза с необыкновенной точностью фиксировали прекрасный южный город на горизонте, буйную зелень, стаю птиц в небе, прогулочное судно на водной глади… Жизнь была прекрасна, несмотря на вонищу в вагоне.

В любом случае — я обожал жизнь, и эта, новая, тоже мне нравилась. Электровоз впереди залихватски свистнул — и я на всякий случай спрятался внутрь вагона.

— Хороший у тя голос-врот, светлость… — проговорил кто-то из снага, которые потихоньку просыпались, чуя приближающуюся станцию. — Про войну и мщение-на — очень душевно. Четко сбацал!

— Тю! — сказал Кузя несколько высокомерно. — Так и я смогу!

— А чего спеть-то? — спросил я.

— «Мурку»! — вдруг выдал он.

И я заржал, как ненормальный, а потом выдал:

— Эх, кольца и браслеты,

Шляпки и жакеты

Разве ж я тебе не покупал?.. — и снова принялся ржать, пока не успокоился. А потом замахал руками: — Это без меня, пацаны. Песня, может, и хорошая, но я блатную романтику не очень люблю. Но если гитару найдем — я вам тут реально что-нить сбацаю…

— Четкий эльф-на, да? — переговаривались меж собой снага. — Нормальный ваще. Типа и не гамадрил никакой, а ровный пацанчик-ска, а?

Так и зарабатывается дешевый авторитет, кстати! Так что будет гитарка — нужно будет обязательно с собой на Аляску прихватить. Но и фильтры для носа — тоже.

Поезд въехал в плотную городскую застройку, так что я из вагона больше не высовывался. Загнали нас хоть и к черту на кулички, но все ж таки — Воронежский вокзал был в пределах досягаемости.

— Ну, всё, — сказал Кузя, решительно направляясь в сторону туалета. — Настало время удалиться. У меня дела в Воронеже ваще-то!

— В каком смысле — удалиться? — шокированно посмотрели на него все.

— Мне дальше с вами ехать дихлофосовно… Декомпрессорно. Дискомвротновно? Ай, ну вас! Я жирком гарпийным смазался, ща-а-ас проскочу! — он и правда сиял как масленый блин и двигался в сторону параши довольно решительно. — Короче, на Аляску — без меня!

Но чисто физически — он никак не мог туда протиснуться! То есть — это не было предусмотрено законами природы! Однако Кузю такие мелочи не смущали. Он почесался, смачно харкнул, закатил глаза — и принялся ввинчиваться в унитаз.

— Да ты ваще-на! Фокусник! — снага смотрели на гоблина с вытаращенными глазами.

— Чет не лезет, — задумался Кузя.

При этом, судя по всему, ноги его уже болтались внизу, за пределами вагона, а плечи, руки и голову мы еще видели.

— Он, как крыса, — сказал Клаус. — У него суставы выворачиваются, ферштейн?

— У него или у всех гоблинов? — заинтересовался Надфиль. — Может, его по голове стукнуть — и он пролезет.

— Не надо меня стукнуть! — запротестовал Кузя, громко рыгнул — и вычпокнулся прочь из вагона. — Щасливенько оставаться, неудачники!

Послышался топот маленьких ножек, и все — гоблин исчез.

— Обалдеть, — мы смотрели в очко все вместе. — Тут же сантиметров тридцать! КАК???

Но вскоре думать стало некогда: служивые из ОСИНа построили нас всех вдоль перрона и принялись выдавать наш багаж и застегивать каждому на ноге браслет.

— Мне не надо, — сказал я.

— Ему не надо, — кивнул Шиховец. — Он и так не сбежит. А гоблин ваш где?

— Последний раз мы его видели в толчке, — честно признался Саныч. — И он имел намерение остаться в Воронеже.

— А, ч-ч-черт… — Шиховец почесал голову. — Разберемся. В конце концов — гоблином меньше, гоблином больше… Кто его вообще в ссыльные записал? На койчерт гоблин на Аляске? Ладно… Эй, там! Раздавайте ссыльным личные вещи. Пойдем в баню все строем, а потом нам новый подвижной состав предоставят взамен поврежденного Хтонью.

Мужики из нашего вагона на браслеты смотрели с презрением.

А вот на личные вещи — рюкзаки, чемоданы и баулы — с плохо скрываемой любовью. Да и я свой сидор повесил на плечо с большим удовольствием. Там у меня — мыльно-рыльные принадлежности и смена белья, и полотенчик чистый, свежий… Эх-ма, кто в поезде двое суток по жаре ехал — тот меня поймет! А кто ехал вместе с пердючими орками и немытыми мужиками, а потом пережил нападение пернатых монстров — тот вообще осознает!

— Вещи разобрали? Построились? Двигаем через во-о-о-он те решетчатые ворота, налево, следом за унтер-офицером Пришибеевым! Сейчас в баню двигаем, по улице Кольцовской до поворота на Среднемосковскую. Банный комплекс «Нептун»! Кто потеряется — того будет бить током, это понятно? Не разбредаться, на девок не кидаться, в магазины не ходить — денег у вас все равно нет! А получите вы их после помывки, понятно?

Чего уж тут было непонятного?

Как только вся толпа ссыльных была объединена, она волей-неволей сначала перемешалась, а потом разделилась: люди скучковались с людьми, гномы — с гномами. Орки, соответственно, своей зелено-серой массой двигались в арьергарде.

А самым последним шествовал я. Ну а отчего бы не шествовать? Принц я или не принц, в конце концов? И вообще — Кольцовская улица плавно перетекла в Кольцовский бульвар, так что мне стало совсем хорошо. Шел себе, по сторонам смотрел… И вдруг вздрогнул: снова глюки!

— Как же трахаться хочется, братцы! Трахаться хочу — мочи нет! — заорал кто-то писклявым голосом. — Эй ты, с красивой шейкой! Пойдем трахаться, а? Я нормально работать буду, с детьми тебя не брошу, гнездо нормальное устроим, только — ради всего святого, пойдем потрахаемся уже, мочи нет!

— Жилплощадь где располагается? — раздался такой же тонкий, но явно девичий голос. — Так-то ты бойкий парень, симпатичный, я б с тобой яйца высидела…

— Под крышей «Ярмарки на Донбасской»! Подруга, соглашайся, я щас вообще лопну, честно говорю! А там фудкорт, я нескольких человеков приручил, они мне картошку и крошки сыплют, когда я на стол сажусь. Я тебе приносить буду. Я нормальный парень, глянь, какие у меня перья клевые!

И тут я понял, что треплются воробьи на заборчике! Металлический такой заборчик, на котором сидели воробьи и чирикали! Пара самцов с коричневыми «шапочками» на головах, и одна самочка — серенькая, изящная. И в этот самый момент один из пернатых мужчинок как раз топорщил крыло.

— Ну да, крылья у тебя такие, мощные… — придвинулась к нему поближе воробьиха. — А точно — работящий?

— Обижаешь! Я работящий, хитрый и ловкий, я кошке на голову один раз насрал!

— Точно, я сам видел… — прочирикал сидящий рядом воробей.

— А тебе я что — не нравлюсь? — вдруг заинтересовалась воробьиха.

— Красивая ты баба, да я со своей уже третий год. Меня все устраивает, я за моногамию…

— И я — за моногамию, если подруженция такая симпотная, как ты! — первый воробей аж на месте запрыгал.

— Весной размер семенников у воробьев возрастает в 1127 раз по сравнению с обычным состоянием. При этом их вес достигает 5% от общего веса тела птицы, — сообщил я пернатым. — Так что, подруга, реально — пожалей парня. Он вроде толковый.

— О! Привет, старший брат! — обрадовались воробьи, вспорхнули и стали кружить вокруг меня. — А у нас ваши тут есть, живут, но все — немые, прям как люди. А ты — вон какой, настоящий! Откуда к нам?

— С Полесья, из Болотных Ялин. А меня точно не глючит?

— Да расслабься, все нормально, мы просто на одной волне, старший! — первый воробей уселся мне на одно плечо. На второе плечо уселась воробьиха.

Самочка спросила:

— Так что, считаешь — с ним стоит иметь дело?

— Если он тебя с яйцами бросит — я приеду и завяжу ему пипетку в узелок, ага? — пообещал я.

— Да ты чего, старший? — возмутился птиц. — Я нормальный! Я птенцов хочу, гнездо своё, обосноваться плотно желание имею!

— Ну, Эру Илуватар в помощь! — Я коснулся боевитого птица пальцем и послал ему самую капельку энергии жизни. — Давай, младший, лети со своей подругой, а я вон мыться пойду — хтонью воняет, сил нет.

— Давай-давай, старшой! Я всем передам, что ты приехал! — зачирикал воробей, и они упорхнули.

— Кабздец ты исполняшь! — на меня таращился охранник из ОСИН, который замыкал колонну. — Чего воробей-то говорил?

— Трахаться хотел. Весна! — пояснил я. — Вот, с подругой сговорился, полетят гнездо осматривать. Нормальный такой, бойкий парниша.

— Я б тоже не отказался… С какой-нибудь подругой… — мечтательно вздохнул «осиный». — Может, у тебя есть кто на примете, а, принц? Эльфиечка какая-нибудь?

Я посмотрел на него, принюхался и покачал головой:

— Не. С эльфийкой у тебя вряд ли получится.

— Это почему? — обиделся охранник.

— Жопу надо мыть, — пояснил я. — Почаще.

— Дал бы я тебе дубинкой промеж глаз… — мечтательно протянул он.

— Но не дашь. Потому как я принц и маг и в порошок тебя сотру в случае чего. А еще — я не зэк, а ссыльный. И разговор этот ты первый начал, — отбрил я.

Охранник только зубом цыкнул, потому что я был кругом прав.

Там, в прошлой жизни, он бы мне точно втащил. Потому что там я не был принцем. Там я был деревенским парнем с Полесья. Темнорецкие, правда, вроде как считали себя шляхтой, но знаем мы эту шляхту — точно так же у сохи стояли, только вместо бороды — усы и поверх рваной рубахи — перевязь с саблей. Ибо — гонор, куда без него?

А после революции шляхтичем быть стало невыгодно, да и привилегий никаких не осталось.

А тут привилегии имели самое что ни на есть реальное воплощение. Вон я — на дубовые веточки десяток гарпий нанизал, вслепую! Слимака вылечил! Воробышков понимаю! Интересно — а других животных тоже или только пернатых?

Так что я продолжал шествовать и прислушиваться.

И уже у самого банного комплекса «Нептун» был вознагражден.

— Чтоб ты подавился, — ласковым голосом проговорил кто-то. — В одно горло жрешь. Как не стыдно! Высшее существо голодает, а ты, кожаный ублюдок, жрешь…

Сначала я увидел жрущего: толстый дядька сидел на лавочке посреди бульвара, разложив газетку рядом с собой. На газетке у него стояла поллитровая стеклянная бутылка с жестяной пробочкой, лежал нарезанный хлеб, зеленый лук и ломтики сала. И это самое сало он ел со смаком, отправляя в рот маленькими кусочками и причмокивая своими толстыми губами.

— Зачем ему сало? — задумчиво проговорил голос. — Он и так толстый! Я бы запретил всем толстым есть сало… Я возьму его себе, это будет гуманно и оправданно с этической точки зрения. Я спасу его от ожирения!

Рыжая молния метнулась из-под моих ног, моментом пересекла расстояние до лавочки, вспрыгнула прямо на газетку… Котяра — поджарый, матерый, с разорванным ухом — вот кто это был! Он не ограничился ломтиками — вцепился зубами в ненарезанный кусок, большой, величиной с человеческую ладонь, и, не сбавляя скорости, рванул прочь по бульвару.

— Стой, скотина! — заорал толстый мужик, даже не потрудившись встать с лавочки. — Сало, мое сало!

Но куда там! Какой нормальный человек бы в такой ситуации остановился? Даже если этот человек — кот?

В «Нептун» я входил в приподнятом настроении: мир Тверди преподнес мне еще один сюрприз. Теперь я понимаю язык животных! И это — весьма прикольный бонус, пускай и несут они порой полную ахинею.

* * *