Утро началось со стуков и криков. Мне даже глаза открывать расхотелось: когда так орут и стучат, ничего хорошего от грядущего дня ожидать не приходится. Поэтому — я притворялся спящим, но всеми остальными органами чувств впитывал информацию об окружающем мире.
Пахло асфальтом после дождя, прелой соломой, печеной прошлогодней картошкой, немытым и потным телом с нотками металла и каменной крошки, помойкой, дорогими духами и вчерашним перегаром.
С некоторым удивлением я осознал, что металлом и камнем пахнет от Надфиля, и по этому амбре я узна́ю его не хуже, чем если бы мне показали его фотографию! Помойкой несло, понятно, от гоблина Кузи, а вот перегаром и духами — от двух новых персонажей, которые пытались проникнуть в опорный пункт.
Это что — первые бонусы от пребывания в остроухом теле? Какое-то прокачанное обоняние? Очень интересно!
Я прислушался и понял, что у одного из прибывших скрипит портупея, точно так же, как у нашего младшего лейтенанта, а вторая — женщина, потому что каблуками цокает по крыльцу. К суперскому обонянию добавился еще и обостренный слух — просто отлично!
— Свали отсюда, свали, я кому сказал, это мое дерево! — орал кто-то со двора тонким голосом. — Я тебе клюв на жопу натяну, слышишь⁈
Я вздрогнул и вместо крика услышал пение птиц — вроде как скворцов. Слуховые галлюцинации, похоже. Сначала Гэндальф с его идеями о посмертии мерещится, теперь — писклявые голоса вместо птичек…
— Коровкин! Коровкин, чтоб тебя! — вот эта реплика мне точно не померещилась, это кричал тот, с перегаром, и голос у него был сиплый с перепоя. — А ну открывай! Утро на дворе, полдевятого, у тебя дежурство почти кончилось!
— Ядрена ма-а-ать!!! — заорав басом, лопоухий младший лейтенант вскочил и, судя по грохоту, на сей раз опрокинул уже весь стол. — Господи, за что мне это⁈
— Ты там не помер? — спросили из-за дверей.
— Я стол уронил!
— Открывай давай, будем разбираться…
Конечно, младший лейтенант ночью закрыл дверь на ключ и потерял его в куче хлама, который оказался на полу вместе с опрокинутым столом, о чем и сообщил всему миру матерно.
Я старательно притворялся спящим, и получалось, кажется, неплохо. По крайней мере, помоечный Кузя спросил у металло-каменного Надфиля:
— Как думаешь, мордвин наш, может, все-таки помер?
Я тут же изобразил пальцами дулю и ткнул в сторону голосов:
— Жизнь слишком прекрасна, чтобы помирать насовсем! — заявил я.
— Блин, а я, ваще-то, есть тебя передумал, — сообщил мне гоблин. — Я штанцы твои себе присмотрел. Их подвернуть — и буду как триппер! Нет… То есть… Трикстер? Хиппер! Э-э-э-э… Как-то наш пан-атаман их называл… Хлипкер?
— А я что — мудями в обществе трясти буду, по-твоему? — я сел на лавке и потянулся. — Слушай, я же эльф, а не абориген какой-нибудь. Мне без штанов не полагается! Даже если помирать — то лучше в штанах, чем без штанов.
Милиционер копошился на полу, пытаясь найти ключ, сокамерники мои проводили время в праздности: гном лежа на лавке чесал пузо, Кузьма пытался проковырять дырку в кирпичной стене пальцем — без особого энтузиазма.
— Гы! — сказал Надфиль. — А Кузеньку-то нашего за то, что мудями тряс, и арестовали.
— За эскапизм, — гордо пояснил гоблин, отвлекаясь от процесса ковыряния. — Я у Чикалки тут завис, она в автолавке работает. А-а-агонь девка, такая энергичная! У-у-ух, просто! А потом мужик еёный пришел, такой мерзкий зеленый снага с толстыми руками, и сбросил меня с балкона. Я не убился, но волей-неволей в эскаписты… Падажжи! Экзорцисты? Короче, ну вот кто там на публике мудями трясет? Вот в них меня записали. И задержали до выяснения!
— А я тачки угоняю. Древние, — пояснил Надфиль. — Такие, чтобы с двигателем внутреннего сгорания. Раритетные. Люблю я запах бензина по утрам, понимаешь? Страсть у меня такая. За это и повязали, на горяченьком. Теперь пойду по этапу! А тебя как взяли? На горяченьком?
— А я как в той поговорке: одно лечим, другое — калечим, — доверительно сообщил я. — У меня дар — порченый. Хотел помочь людям — получилось хреново, и меня вот упаковали…
— Люди — говно на блюде, — понимающе покивали гном и гоблин. — С ними ухо нужно держать востро!
Я пребывал в шоке от выданной самим собой тирады про порченый дар и все остальное. Информация эта для местного меня являлась, похоже, очевидной и понятной, но ничего такого я-настоящий, вообще-то, не помнил. Однако, раз уж выпало мне быть попаданцем, стоило поначалу пообвыкнуться и принимать мир и новую жизнь такими, какие они есть.
Панику и психи можно оставить на потом, когда ситуация прояснится.
К тому же у меня уже имелся опыт своего рода попаданчества. И притом — многократный! Так из родных Болотных Ялин я сбежал в десятом классе в колледж, оказавшись в общаге, где быт и нравы очень сильно отличались от наших деревенских. Потом — армия, и новые правила, для меня совсем несвойственные. Никогда не умел подстраиваться под коллектив, а там — все отвечают за одного, индивидуальность не имеет значения, всё — чудовищно и однообразно. Да — многому научился, много хороших людей встретил, но и дерьмеца насмотрелся немало. В общем — всем рекомендую, провел время с пользой, но это не прям так чтоб очень охеренный досуг.
Еще была провальная в целом попытка отучиться в университете, побег из него, и — прыжки между разными работами. Вахты на Русский Север, какие-то полулегальные шабашки в Польше, подработки в гостиничной сфере в Черногории, охрана казино в Минске, таксование в Гомеле, всякие развлекаловки и мероприятия в Питере: я швырял разные острые предметы на потеху публике. Например — топоры, очень мне это нравится.
А потом, когда возраст перемахнул далеко за тридцать, снова оказался я в родных Болотных Ялинах и почти устаканился в жизни. Ага, работал сучкорубом или, если говорить культурно, обрубщиком сучьев в Ялинском лесничестве Речицкого опытного лесхоза.
Сплошное попаданчество каждые два-три года, радикальная смена окружения и локации.
Почему? Потому, что я человек сам по себе не очень приятный, неудобный, неуживчивый. Не люблю терпеть всякое дерьмо, такое дело. Да и меня терпеть сложно. Кому нужен такой Стах Темнорецкий, который вечно лезет со своим сраным мнением и задает очень много вопросов, а если ответы ему не нравятся — швыряется тяжелыми предметами?
Я даже в тюрьме как-то сидел. В Питере, пятнадцать суток. Не тюрьма, понятно, спецприемник на Захарьевской. Вот где хуже, чем в армии! Очень не охеренное времяпрепровождение. Например — общество своеобразное, да и кормят плохо. Тут тоже плохо кормили — точнее, никак не кормили! А еще мне хотелось в туалет. С туалетом в тюрьме любого формата тоже по традиции имелись проблемы. И здешняя КПЗ исключением не стала.
В углу располагалась натуральная параша — такой туалет вровень с полом, над которым нужно сесть в позе орла и бдить, думая о вечном. От внешнего мира парашу ограждала только ненадежная на вид ширмочка.
Делать нечего — я поднялся с лавочки с невозмутимым видом и отправился за ширмочку. И сразу же столкнулся с очевидной проблемой: в параше было нагажено. А я-то думал, откуда такая вонища? При этом кто-то хозяйственный оставил рядом с нужником пластмассовый ёршик, да и наличие бачка, прикрученного к стене, говорило о том, что такая ситуация — не системный кризис, а личный выбор обитателей КПЗ.
Вся моя натура воспротивилась необходимости испражняться в таком неухоженном месте, так что, вооружившись ершиком, я принялся за работу.
— Э! — раздался удивленный голос Надфиля. — Зашквар парашу мыть! Че, прынцу разве положено?
— Принцу зашквар в таком говне обитать, — сообщил я, ощущая, что обе части моей натуры — земная и местная — в этом вполне единодушны. — А чистоту поддерживать и порядок наводить — не зашквар.
— Резонаторно! — вдруг кивнул гоблин. — Сас мыслам! Снок щибательная логика, ваще-то! Ты прям как пан-атаман задвигаешь. Грязные вуки всему виной, мойте вуки перед едой!
Я аж чуть ёршик не выронил:
— Как-как ты сказал⁈
— Ну вуки! Пан-атаман говорит, что это зверолюды какие-то, очень способные в плане техники, — сообщил мне гоблин.
Справившись с селитряными отложениями внутри параши, я несколько раз смыл, и наконец мой внутренний перфекционист был удовлетворен.
— А теперь, товарищи мои по несчастью, я сердечно попрошу вас отвернуться и не смотреть, — проговорил я.
— Йа, ферштейн, — кивнул Надфиль задумчиво.
Он ухватил гоблина за шкирку и переставил поближе к решетке. Там как раз милиционер нашел ключи и пошел открывать дверь, так что времени у меня оставалось мало.
— Ты понимаешь, какую философию он только что задвинул? — вопрошал гном у Кузьмы. — Это ж получается, все наоборот! Кто парашу драит — тот молодец! А кто не драит — тот, получается, ферфлюхтише швайне!
— Ваще-то, про это еще пан-атаман… — завел свою шарманку гоблин.
— Да я вертел твоего орочьего атамана, я тебе про философию…
В общем, свои дела я сумел сделать в довольно спокойной обстановке. И выиграть время, потому как новые персонажи в опорнике появились как раз в тот момент, когда я прятался за ширмочкой.
— Пани Жоржина Дуботовк — младший лейтенант Коровкин. Младший лейтенант, это пани Дуботовк — хозяйка поместья и юридики Гагали, пострадавшая сторона в деле этого вашего… Станислава Темнорецкого… — проговорил тот, от которого несло перегаром.
Я и из-за ширмочки всё чуял.
— Так нет еще никакого дела, господин майор… — заикнулся Коровкин.
— Ма-а-алчать! Есть два тр-р-рупа! Есть применение эльфийской магии в земщине! Значит — будет дело!
— Господин майор, не горячитесь. Дела может и не быть, если я отзову заявление, — проговорил приятный женский голос. — Но для этого мне нужно поговорить с Темнорецким. Кстати, а где он?
Я смыл за собой, натянул штаны, встал и сказал:
— А вот он я.
И пошел мыть руки — рукомойник висел с другой стороны ширмочки.
— Фу, как некультурно! — фыркнула незнакомка. — И это — арнель галадрим? Какое мужланство!
— Некультурно было бы, если бы я при вас наложил в штаны или приветствовал бы господина майора рукопожатием, не вымыв ладоней после того, как подтирал задницу, — сообщил я. — А еще некультурно не смывать за собой. Вот это, как говорят мои сокамерники, — это зашквар!
Гном и гоблин радостно загыгыкали.
— Не паясничайте, — сказал майор, который оказался грузным мужчиной в точно такой же, как у Коровкина, форме, но с другими знаками различия. — Вы не в том положении. В земщине сословные привилегии не работают, тут все равны — аристократы и простолюдины, одаренные и цивильные, люди, орки, эльфы и гномы. Всем плевать на ваше происхождение… Ваша светлость.
Конечно, плевать… Ага. Так я и поверил. Все разговоры про равенство — полный бред, в любом из миров. Вот и женщина эта — Жоржина Дуботовк — явно была птицей высокого полета, куда выше чем милиционеры. Элегантное черное платье с сексуальным разрезом, туфли на шпильках, ювелирные украшения, сложная прическа с траурной лентой — и это с самого утра! Абы кто так ради поездки в опорный пункт наряжаться не станет!
И да, что касается лица и фигуры — там тоже все было более чем в порядке. Эдакие суперухоженные «тридцать плюс», которые легко дадут фору свеженьким девятнадцати. В общем, пани Дуботовк, конечно, женщиной была красивой, и я на нее отвлекся. Но это не помешало мне врубиться в происходящее: мне пытались скормить настоящую муть.
— Вы содержите под стражей аристократа, одаренного, галадрим, — отчеканил я. — Я нахожусь вне юрисдикции земской милиции. Вы должны уведомить ярыжек, пригласить представителей Сыскного приказа, и только после этого я начну воспринимать вас всерьез. Я могу вести себя так, как захочу, могу даже уйти отсюда, пресекая ваши попытки мне помешать. Nérya antaina Aranduro!
Это было очень стремно: осознавать, что в моей тираде смешались два слоя — юридическая подкованность местного Мордуина и моя родная наглость. Ни он, ни я по одиночке не сумели бы выдать такой панч, однозначно. А последнюю фразу, к своему ужасу, я понял так же легко, как если бы она звучала на русском или белорусском языке. «Мое право, дарованное Государем!» — вот как она переводилась с ламбе — местного эльфийского наречия.
При упоминании Государя милиционеры переглянулись, а панночка даже поежилась. И это я про себя отметил. Значит — монархия и монарха тут сильно уважают? Запомним, запомним.
— Ну зачем же вы все обостряете, ваша светлость? — бархатным голосом проговорила Жоржина Дуботовк. — Наши недоразумения можно решить путем переговоров. Господа, я попросила бы вас оставить нас наедине, нам нужно пообщаться с его светлостью.
— Коровкин — организуй! — тут же кивнул майор.
— Так не положено, тут у меня задержанные… — начал было младший лейтенант, но осекся. — Ганс Надельфайль, Кузьма Ордынский — два шага вперед, руки просунуть сквозь решетку… Темнорецкий — отойдите к стене.
Я стоял у окошка, вдыхал запах полевых цветов, который доносился сквозь дырки в оконном стекле, и наблюдал, как на моих сокамерников надевают наручники, а после — выводят. Ничего себе конвой — целый младший лейтенант и настоящий майор! Солидно.
Пани подошла к решетке и сказала:
— С одной стороны, у нас два трупа близких мне людей: мужа и деверя. С другой — выжили мои племянницы. И тот и другой факт очевидно фонят эльфийской магией жизни. Я навела справки, прежде чем приезжать сюда, к вам… Мне известно, что вы отправились в добровольное изгнание из-за порченого дара. И, насколько я могу судить, дар этот довольно традиционный для вашего племени. Жизнь во всех ее проявлениях: целительство, природа…
Я пожал плечами, на самом деле мотая все услышанное себе на отсутствующий ус.
— Сейчас мы находимся в зоне действия негатора магии, — продолжила Жоржина Дуботовк. — Такие теперь и в полицейских участках, и в отделах милиции по всей стране волей обожаемого нашего Государя Иоанна Иоанновича устанавливают. Поэтому я свою теорию проверить не могу, но кажется, что вы, ваша светлость, использовали остатки жизненной энергии одних, чтобы вылечить других. Так что, имея некоторый вес в Речицком уезде, я могу выставить вас как убийцей двух аристократов, так и благородным арнелем, спасителем детей.
— Остатков, — вычленил из ее речи самое главное. — Остатков жизненных сил, вы сказали?
— О, я прекрасно знаю, что вы не нападали на моего супруга и семью его брата. — Она выглядела слишком уверенной в себе для скорбящей вдовы. — Но вы очень кстати там оказались. Девочки ни в чем не виноваты, очень жаль, что они попали под удар…
Это звучало очень, очень провокационно.
— Итак, мое предложение! — из-за корсажа платья, картинно, она достала свернутую в трубочку бумагу и протянула мне.
Я шагнул вперед, развернул документ и сразу потерялся: все буквы были сплошь латинскими!
— Ya, arnel' galadrim Stanislav Feanorovich Temnoreckij (Morduin), edinstvennyj i polnovlastnyj vladelec imeniya Bolotnye Yaliny, kotoroe vklyuchaet v sebya 794,3767 gektara lesnyh ugodij, razvaliny dvorca, zhilye i hozyajstvennye postrojki…
Примерно так мы в школе писали шифры — русские слова английским шрифтом. Проморгавшись, я перестроился:
— … добровольно, в трезвом уме и добром здравии, передаю все права на вышеназванное имение госпоже Жоржине Александровне Дуботовк, урожденной Скшетуской, потомственной аристократке, за денежной вознаграждение в размере 5500000 денег Государства Росийского в вечное и наследуемое владение… — И оторвал взгляд от бумаги.
Я понятия не имел о местных ценах. И Мордуин — тоже. Но мы оба были абсолютно солидарны в одном:
— Nossënya ná ú-manina! — сказал я и порвал документ на две части.
— Что-что, проситите?
— Не прадаецца хата бацькоў, — перевел я на белорусский. — Родительский дом — не продается, будь я хоть трижды изгнанником. Там живут галадрим, кроме этого леса и Болотных Ялин, у них нет ничего. И да, сейчас я представляю собой угрозу для них — моих родичей, для леса… Но, пани Дуботовк, я Эру Илуватаром клянусь — когда-нибудь это изменится и я вернусь. И если я узнаю, что хоть волос упал с головы кого-то из моего клана…
— Идиот, — прошипела Жоржина Александровна. — Остроухий напыщенный идиот. «Не прадаецца хата бацькоў», ну надо же! Ты бы еще про «родны кут як ты мне мілы» спел! Твой народ не принимает тебя, и местное быдло — тоже не примет. Идиотская принципиальность, и ты за нее поплатишься, будь уверен. Мне достанет связей отправить тебя в самую далекую дыру в мире, уже поверь. И вернуться оттуда будет о-о-о-очень сложно…
— Напугала ежа голой жопой, — расхохотался я. — Только не швыряй меня в терновый куст, пани Дуботовк!
По всему выходило — я изгнанник и наворотил тут дел. И изображать из себя эльфийского принца у меня не очень-то получается! Вывод очень простой: мне нужно убраться как можно дальше, где мои странности можно списать на какие угодно причины — может, детство сложное было или по голове много раз били? И эта самая Дуботовк обещает запереть меня на край Земли? То есть — на край Тверди, если по-местному…
В любом случае — сопротивляться я не буду. Убить она меня не может, сгноить в тюрьме — тоже. Только — отправить. Она сама сказала. Ну и пусть отправляет, за казенный-то счет!
— Кто ты? — вдруг испуганно проговорила пани. — Ты не лесной галадрим, совсем нет! Как я сразу не обратила внимание? А, проклятье… Как жаль, что ты такой неуступчивый! Плевать, хоть протухни где-нибудь в Поронайске или на Кадьяке, будешь до конца жизни на границе Хтони тюленей кормить! А твой клан… Я найду к ним подход, уж поверь.
Жоржина Александровна подошла к окну и крикнула:
— Эй, майор! Мы поговорили и не нашли понимания. Мое присутствие тут больше не требуется, этот Темнорецкий — закоренелый преступник и безжалостный убийца. Ему самое место — в вечной ссылке, подальше от приличного общества.
Она вышла на крыльцо, и я услышал звон монет — увесистых, крупного номинала. Взятка — это ладно. Тут в ходу монеты — вот это прям интересно!
Каблуки зацокали, и спустя примерно полминуты хлопнула автомобильная дверца, и послышалось легкое, едва слышное гудение — заработал электромотор. Монеты, электрокары, латинский шрифт, паны, Государь и эльфы. И магия! Определенно — мой новый мир заслуживал того, чтобы я в нем освоился!