Интерлюдия

На улице громыхала гроза, потоки первого майского ливня норовили пробиться в крохотный опорный пункт. Отдельные капли залетали внутрь сквозь разбитое зарешеченное окно камеры предварительного заключения. Порывы крепкого ветра дребезжали стеклами, пытались выломать дверь, катали по крыше обломанные ветки, пивные банки, сосновые шишки и прочее барахло.

— Эй, нача-а-а-альник! — заорал здоровенный татуированный гном и постучал кулаком по решетке, разделявшей опорник на две неравные части. — Тут эльф помирать улегся!

Лопоухий младший лейтенант — юноша, почти мальчик, в форме земской милиции — от неожиданности вскочил из-за стола, задел портупеей чашку с недопитым чаем. Керамическая посудина упала на бок, сладкая, горячая жижа залила документы: журнал, рапорт, какие-то отчеты и справки.

— Ядрена мать! — басом выругался мальчик молодой и принялся смахивать со стола исходящую паром лужу, отряхивать бумаги и суетиться. — Здравствуй и прощай, моя премия!

— А с эльфом что делать? — продолжал орать гном. — Лежит на лавочке, лапки сложил и бледнеет, ушатый швайнехунд…

— Как — помирает? — спохватился милиционер. — Ему нельзя помирать! У меня — отчетность!

— Это лесной гамадрил! — заявил еще один сиделец из-за решетки.

Самого затрапезного вида гоблин потыкал в безучастного ко всему эльфа грязным корявым пальцем, принюхался, со знанием дела почесал свою задницу, смачно харкнул в угол камеры и, поковыряв в носу, пояснил:

— То есть… Галадрим! Его эта… Замучила дисперсия… Диспепсия! Декомпрессия? — гоблин шмыгнул носом и задумался.

— Депрессия, думкоппфише арсшлехт! — заорал гном, явно раздраженный манерами своего сокамерника. — И не смей харкать в помещении: это приличное КПЗ, а не какой-нибудь вонючий ИВС, ферштейн?

— А мы его будем есть? — гоблин снова принялся тыкать в эльфа: в щеку, плечо, в ребра. — Его можно съесть. Тут килограмм восемьдесять эльфийского, легкоусвояемого, диетического мяса!

— А-а-атставить есть гамадрила… То есть — галадрима! — снова — басом, очень неожиданным для его субтильной комплекции, скомандовал младший лейтенант. — Это — целый арнель, то есть — эльфийский принц, Станислав Феанорович Темнорецкий. В скобочках — Мордуин.

— Какой еще мордвин? — удивился гном. — Не бывает эльфов-мордвинов в скобочках! Я мордвинов видел, они на него не похожи! Это не мордвин в скобочках, это — самый настоящий эльфийский эльф в процессе отхода в мир иной, дас ист кляр?

— А-а-атставить панику, я звоню врачу! — милиционер вернулся к столу, достал из ящика огромный красный, дисковый еще, оставшийся, наверное, со времен царя Гороха, телефон и принялся набирать номер.

— Ж-ж-ж-ж-жик чк-чк-чк-чк-чк, ж-жик-чк-чк, — издавал странные звуки аппарат.

— Вот, сопля паршивая, с нами целый прынц на шконке чалится, — поднял палец гном. — А ты жрать его собрался! Гидосный вы народ — гоблины! Прынцев есть — негигиенично!

— А ты — тупой, — парировал серокожий носатый коротышка и поковырялся мизинцем в большом волосатом ухе. — Мордвин! Это ты сказал, что он — мордвин! А тебе эльфийским по белому прочитали — мор-ду-ин, ваще-то! То есть — темная вода или там — речка, от диалекта зависит. Фамилие у него такое, эльфийское! А по-русски — Темнорецкий, соображаешь или ваще не алё?

Гном почесал затылок. В эльфийском он был не силен, не потому, что копил расовую ненависть к презренным остроухим, а потому, что в школе больше обращал внимание на выдающиеся достоинства молодой учительницы эльфийского, а не на лексику и грамматику ламбе — общепринятого языка европейских галадрим, авалонских эльдаров и сибирских лаэгрим. У него вообще с языками было не очень, он и родным-то шпракхом владел серединка на половинку, все больше по-русски изъяснялся, а гномские словечки вворачивал, чтобы показать свою принадлежность к подгорному народу. Выпендривался, в общем.

— Не алё я, да. А этот что — правда помрет? Гляди, какой весь изящный! Для такого, наверное, и гроб надо делать тоже — изящный. Такому обычное ДСП не подходит, наверное — из цельного массива полагается… С резьбой и цацками! — мысли гнома свернули в весьма странном направлении.

— Изящный… Говнящный! — откликнулся гоблин. — У него железные пальцы идиота, ваще-то! Видал, как он Сипатому руку выкрутил, в автозаке? Аж хрустнула в четырех местах. Чистой воды престидижитация! То есть… Проститу… А не, все правильно, я так и хотел сказать -престидижитация, да.

Гоблин опять потыкал в эльфа. Тот лежал на лавке, и, казалось, уже начал холодеть. Точеные, симметричные черты его лица как будто заострились, глаза были закрыты, дыхание почти прекратилось. Из одежды на умирающем была только серая майка и легкие льняные штаны, что не очень-то соответствовало статусу принца. Худощавое, стройное, покрытое множеством синяков и ссадин, но при этом — весьма крепкое, как будто высеченное из мореного дуба, тело не двигалось.

— Ядрена мать… — вздохнул из-за стола милиционер. — Гребаная гроза, наверное — провода оборвала. И что нам с ним делать, если и вправду помрет?

— Сожрем? Я эльфятину ваще ни разу не пробовал, — доверительно заявил гоблин. — Курятину — пробовал, крысятину — тоже, собачатину — приходилось, даже однажды суслятину ел. И говядину, и конятину, и китятину, и ко…

— Химмельхерготт!!! — рявкнул гном. — За-а-аткни свою пасть! Нельзя есть эльфийских принцев, понимаешь? Вообще — это каннибализм!

— Это если б я гоблинов ел — был бы каннибализм. А это ж опыт! Уникальный гастроэнтерологический экскремент! — заявил гоблин и бочком-бочком стал подкрадываться к отходящему в мир иной эльфу. — У кого-нибудь есть горчица?

Гроза за окном буйствовала со страшной силой. Раскаты грома следовали один за другим, и, судя по почти отсутствующему временному зазору между взблеском молнии и грохотом в небесах, стихия разыгралась над самым опорным пунктом. В какой-то момент лампочка над головой сидящего в прострации младшего лейтенанта мигнула. Потом — еще и еще раз, а после странным образом запищала и с оглушительным хлопком лопнула.

В этот же самый момент послышался звук смачного шлепка, визг гоблина, глухой стук и молодой, звонкий голос произнес:

— О, курва! Чтоб я сдох!

— Что здесь происходит⁈ — милиционер нашел-таки штатный фонарик и подскочил к решетке, направив луч электрического света на сидельцев.

Первым, что увидел младший лейтенант, стало ошарашенное лицо гнома:

— А он нехорошими словами ругается! — ткнул татуированный здоровяк пальцем в сторону противоположной стены. — Ему же нельзя! Он же этот… Гамадрил! И прынц!

Луч фонаря дернулся — и выхватили из тьмы гоблина, который сползал вниз по решетке. Коротышка явно только что пережил эпический полет через всю камеру.

— Чего вы мной-то кидаетесь? — обиженно проговорил он и шмыгнул носом. — Я же за-ради науки! Я же, может, первым гоблином за сотню лет бы стал, кто принцятины бы продефло… дефрагментиро… де…

— Вот что, друзья мои! — раздался все тот же молодой голос. — Вы как хотите, а дегустировать себя я вам не дам! Не для того моя роза цвела, чтобы меня тут сожрать пытались! Как-то это не по-христиански!

Милиционер перевел фонарь на говорящего и, озадаченно сдвинув фуражку на затылок, спросил:

— А ты… Вы… чего — больше не помираете? Ну, в смысле, нет у вас больше депрессии?

— У кого депрессия? У меня? — удивился эльф, и его брови поползли вверх. — А-ха-ха-ха-ха!

Смех его был неприятным и каркающим, совсем не таким, какой полагается иметь эльфийским принцам. Но младший лейтенант уже проверил документы и знал, что арнель Мордуин из Болотных Ялин, он же Станислав Феанорович Темнорецкий, — принц не настоящий. Что-то вроде негритянского короля в экваториальной Африке. Вроде и величество, а вроде таких величеств там в каждой занюханной деревушке по штуке. Или — если в случае с полесскими галадрим — то на каждом хуторе. Никакое не высочество, в общем, а так себе светлость, но все-таки аристократ, хоть ты тресни! Может, еще и одаренный, тогда — вообще беда!

— Товарищ офицер, разрешите обратиться… — вдруг прекратил смеяться молодой галадрим и пригладил волосы.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — откликнулся младший лейтенант басом.

— Ну, хоть что-то не изменилось, слава Богу… То есть… — Станислав Темнорецкий пощелкал пальцами. — Илуватару, да? Слава Илуватару, короче. Так я спрошу?

— Ну спроси, — милиционер продолжал светить в лицо эльфу.

Не специально, а так — рефлекторно.

— Какое сегодня число у нас, где я нахожусь и за что сюда загремел? И почему этот черт ушастый собирался меня дегустировать? У вас тут так принято: друг друга кушать, или это он сам такой конченый?

* * *

Ну, предположим, число не сильно отличалось — у нас май и тут май. Ровно тот же самый день, а точнее — ночь, когда чертов тополь рухнул на трассу Речица — Болотные Ялины, и мы с Грецким погнали разгребаться с этой проблемой. Ну, а как иначе? Шпаричиха скорую вызвала, у нее от грозы сердце прихватило, а как скорая проедет, если тополь поперек проезжей части лежит, в пяти километрах от деревни?

Так-то я сучкорубом в Болотных Ялинах последние три месяца батрачил, в лесхозе, но допуска для работы на буреломах у меня пока не было. Но не бросать же Грецкого одного! Да и вообще — авральная ситуация, стихия бушует, Шпаричиха стонет, надо что-то делать! Так что Грецкий кинул в кузов «Валдая» бензопилу, каски и прочую снарягу, я — прихватил любимую «Хускварну» и еще всякого — по мелочи, и мы рванули к месту падения.

Солохин, наш лесничий, в отпуске был, грел кости в Турции, так что вроде как Грецкий мог считаться главным. Когда мы увидели, что объем работы тут — явно не один тополь, а целая чертова придорожная роща, вырванная с корнем и ровным рядочком улегшаяся на асфальт, мой товарищ стал набирать мужикам, потому что непогода — непогодой, но и такой бардак на трассе — это для нашей деревни полный коллапс.

Автолавка не доедет, скорая не доберется, дети в школу не попадут. Короче — работать надо.

Я и решил — работать. Толку-то сидеть? Вытянул «Хускварну» из-под сидения, протер лезвие, взялся за отполированное моими собственными руками топорище и выпрыгнул из кабины, под дождь. Ну, а куда деваться. Еще и дулю небу показал:

— Курва!

Кто ж знал, что все оно так обернется и меня молнией убьет? Знал бы — не показывал бы. Наверное…

Хотя кого я обманываю? Конечно — показал бы! Я в принципе человек не особенно приятный, что уж тут скрывать. Или — уже не человек?

Закинув за спину внезапно отросшие волосы, я снова оглядел камеру, опорный пункт и всех присутствующих. Похоже, выражение лица у меня было то еще.

— У тебя что — амнезия? — спросил меня лопоухий товарищ милиционер низким голосом.

— Черт… Э-э-э-э… Мелькор его знает! — спохватился я. — Тут помню, тут не помню!

— А звать-то тебя как, болезный? — участливо спросил бородатый коренастый мужик ростом метр шестьдесят или около того.

Судя по всему — гном! Если я вообще правильно мог интерпретировать ту мешанину, что сейчас творилась у меня в голове.

— Стах Темнорецкий! — откликнулся я.

— Стасик? — уточнил он.

Я тут же встал с места и набычился:

— Сам ты — Стасик, друг. Еще раз назови меня так — и я в тебя лавкой запущу! — от таких вещей меня подкидывало.

Папашу своего я знать не знал. От него мне только фамилия осталась — красивая, и имя он в ЗАГСе записал — Стас! Станислав, стало быть. Что вообще может быть хуже, чем Стас? Антон разве что. И Эдик. Но на такое гадство даже у моего родителя совести не хватило, так что он Стасом ограничился.

А потом меня наши поляки Стахом стали звать, и мне понравилось. Классно звучит, почти как Лёха или Миха!

— А-а-атставить швыряться лавкой! — вспомнил о своем официальном статусе милиционер. — Она казенная! И вообще — кончайте дурить! Отбой в КПЗ, света-то все равно нет! До утра объявляю минуту молчания… То есть… Тихий час! Ну вас к черту, господа сидельцы, вы меня уже до белого каления довели своими выбрыками! То он помирает, то он не помирает… То этот дегустирует, то он не дегустирует… Сумасшедший дом, а не опорный пункт земской милиции!

Он ушел к своему столу, отодвинул стул, уселся, сложил руки прямо на мокрой столешнице, оперся на них лбом и, спустя примерно минуту, всхрапнул и уснул.

— Все, — сказал гном. — Аллес капут. Начальник устал. Всех помирил и спит. Меня, кстати, Надфилем зовут.

— А меня — Кузьмой, — сообщил мелкий носатый-ушатый говнюк.

— Темнорецкий, — представился я.

— Ага, Станислав Феанорович, — закивал Надфиль. — Мордвин!

— Он не мордвин, а Мор-ду-ин! Эльф! — возмутился гоблин так, будто ему нанесли личное оскорбление.

— Йа-а-а? — вырвалось из моего рта.

То есть оно как-то на краю сознания уже что-то такое было, но вот напрямую, чтоб прямо в лоб — нет, так конкретно я этого пока не понял. Если эльф, то… Я тут же пощупал свои уши.

— О, курва… — они были острыми!

В темноте разглядеть что-либо еще не представлялось возможным, да и зеркал тут не предвиделось, но мне вдруг стало очень-очень обидно. Почему?

Ну, во-первых, потому, что у меня только-только начала налаживаться жизнь. В Ялинском лесничестве мне работалось нормально, и платили хорошо, а Танька из автолавки уже два раза оставалась у меня ночевать, и я, ей-богу, совсем был не против продолжить. Симпатичная такая женщина, веселая, и моложе на пять лет! А еще — библиотека в нашем клубе неожиданно богато пополнилась, пока я отсутствовал, и река имелась, и воздух — отличный, и жилплощадь выделили — избу на пятьдесят квадратов, пусть и с печным отоплением. Но зато — туалет внутри, и электричество. Не зря, в общем, на малую родину вернулся после всех мытарств. Все у меня пошло как надо, по-людски. И кот у меня появился, и собака. И как они теперь без меня там?

Меня ведь молнией убило, похоже…

А во-вторых, мне никогда не нравились эльфы! Я всегда во все компьютерные игры играл за гномов и фанател от Гимли, и слушал «Windrose». Я чертовски любил топоры, даже швырять их научился — отчетливо в мишень! И бороду растил, даже в косичку заплетал пару раз. А тут — эльф! Такая досада…

— Ты чего приуныл? — спросил меня гном.

— Так это… Я, получается, попаданец! — выдал я, не подумав.

— А, ну бывает! Дело житейское, — пожал плечами Надфиль. — Это Твердь, привыкай. Кто-то вон гоблин, как Кузя, и два шага, не рыгнув и не перднув, пройти не может, другие упыри — они вообще у людей сосут, а третьи, как вон наш начальник — в земской милиции работают… Вот где хтонь почище Аномалий, а? У каждого — свои проблемы! Так что попаданец — это вроде как не самое худшее еще. Знавал я одного попаданца — он в айтишке работал. Игру придумал, где кубички с неба падают и складываются. Интересно так!

— Тетрис? — спросил я, не веря своим ушам.

— Ну… Вроде того, я не особенно в этом плане разбираюсь, я больше по машинам. Кубички, говорю, падают… На экранчике! — он зевнул. — Ты мне сразу скажи: резать меня ночью придешь или нормально жить будем?

— А с чего мне тебя резать? — удивился я.

— Ну — ты эльф, я гном! Старая вражда, Наугламир там, Трандуил и всякое такое остальное древнее швайнешайзе… — без особого энтузиазма проговорил он. — По тюрьмам такое культивируется.

— Веришь, нет — насрать мне на Наугламир, — со всей эльфийской прямотой заявил я.

— Ты капец какой неправильный эльф, — закатил глаза он. — А! Ты же попаданец… Только не говори никому, ладно? Не то, чтобы какая-то дискриминация или типа того, просто… ну… тут не принято выпячивать такие вещи. Вот ты нам ляпнул — и хватит… Младшему лейтенантику не додумайся сказать! Стой на своем.

— Знать бы еще — на чем… — скорчил рожу я.

— Ну, что ты не мог детей спасти, не угробив взрослых! — вдруг выдал гном. — Ты ж за двойное убийство сюда попал, не помнишь, что ли? С другой стороны — не помнишь и не помнишь, мне какое дело… Точно резать меня не будешь? А то мне душить тебя дико в лом, ферштейн? Я б лучше поспал.

— Ладно, будем спать… — решил я. — А мелкий этот — он меня опять жрать не станет?

— Не стану, — пискнул гоблин Кузя. — Ты несъедобный, я те говорю. От тебя мхом несет, и на вкус — как суккулент. Бе!

Я почувствовал, что голова моя бедная сейчас лопнет, и потому улегся на лавку и стал пялиться в потолок. Мало мне проблем — теперь еще и на вкус, как суккулент! Как с этим жить?

— Может, ты опять сдохнешь? — с надеждой спросил гоблин. — Может, ферментированная эльфятина — она более, чем менее?

— Хрен тебе, — откликнулся я. — Я страшно люблю жизнь. Жизнь — офигенная штука, как ни крути. Особенно, если смерть — это никакой не конец.

— Наш путь не кончается смертью. Смерть — лишь продолжение пути, начертанное всем. Серая, как дождь, завеса этого мира отдёрнется, и откроется серебристое окно. И ты увидишь белые берега и за ними — далёкие зелёные холмы под восходящим солнцем! — я услышал эти слова так явно, как будто кто-то произнес их у меня над ухом.

Вздрогнув, я снова сел на лавку: гном уже храпел на своем месте, гоблин елозил задницей в углу на какой-то куче соломы, милиционер спал за столом. Никого здесь больше не было.

— Брехня, — сказал я шепотом. — Никаких зеленых холмов. Вонючая КПЗ, дождь за окном и лавка с занозами. И это — прекрасно, просто — прекрасно!

И ничуть при этом не кривил душой.

* * *

Что ж — история стартовала. Говорю откровенно — мне хотелось бы, чтобы ее увидело как можно больше людей. Ваши отклики — очень важная штука: с одной стороны они поднимают книге рейтинг, с другой — мне настроение, даже если оклики критические. Не оставайтесь равнодушными!