Капитан все поползновения безопасника сразу же отверг:

— Даже не думайте, Аполлон Дмитриевич! Проникновение в каюту к аристократу, с оружием в руках — это уже приговор. К тому же у подозреваемого есть явный мотив, у них с арнелем в прошлом имелся конфликт… Кстати, ваша светлость, а в чем суть вашей предыдущей стычки с этим Боровиком?

Капитан на атомоходе был что надо капитан! Со шкиперской бородкой, золотым шитьем на обшлагах мундира, курительной трубкой и белой фуражкой. Степенный такой мужчина, респектабельный, с благородной сединой в волосах и мощным, как форштевень корабля, носом.

— Не очень охеренная история, — беспечно махнул рукой я. — За мою голову награду объявили — сто тысяч денег. Вот он и пытался подзаработать, и оба раза неудачно. В Воронеже я ему крепко приложил, думал — ни он, ни его подельник не оклемаются. Тому ногу сломал, а этот Боровик вообще — мерином уже должен был быть, а поди ж ты — с ножом меня караулил! Остались, видать, яйца-то!

— Кх-х-х-х… — капитан Шелихов покраснел и ожесточенно стал грызть мундштук трубки. — Ваша манера изъясняться довольно… Оригинальна!

— Я люблю называть вещи своими именами, а ваш помощник по безопасности не любит эльфов, — пожал плечами я. — У каждого — свои проблемы.

— Вы покалечили человека на борту… — начал было безопасник Аполлон, но был снова прерван решительным жестом капитана.

— Оставьте! Просто — не позорьте себя, Аполлон Дмитриевич.

— Ах, Аполлон, ах, Аполлон! — не удержался я.

— А вы не паясничайте, ваша светлость! — рявкнул на меня Шелихов. — Взяли моду — топором швыряться! Что за варварство? Вы что — дикарь?

— Из дикого леса дикая тварь, так точно, господин капитан! Имею честь являться арнелем Болотных Ялин, что на Полесье, прямо там, где смыкаются Березина и Днепр и не ступала нога человека, господин капитан! — отрапортовал я, щелкнув каблуками. — Разрешите забрать топор, господин капитан?

— Если арнель — значит, вам все можно, что ли? Я здесь главный и потому извольте проявлять уважение! — он погрозил мне пальцем, но было видно — Шелихов не сердится. — Не смею больше задерживать. А вас, Аполлон Дмитриевич, я попрошу остаться! И не вскидывайте голову, у вас два одаренных свидетельские показания дали о том, что пострадавший, он же подозреваемый, был обнаружен внутри каюты его светлости! И этого вполне достаточно, вы понимаете или нет? А вы — идите, идите…

Я взял топор со стола и вышел в коридор. В капитанской каюте продолжился разговор на повышенных тонах. Шелихов разносил суеверного помощника, как Эру Илуватар — черепаху. Аполлон! С ума сойти можно. Из него Аполлон, как из меня — мать Тереза! Еще и к Голицыну я теперь опаздывал…

Благо корабль хоть и большой, но триста пятьдесят метров я за пятнадцать минут пересечь был в состоянии. Может, еще и успею.

У нас у всех теперь имелись схемы корабля с отметками палуб и помещений, которые мы могли посещать. Мне, как одаренному, дозволялось на свой страх и риск гулять также по верхней палубе и практиковать магию на специальной площадке. А цивильные колонисты имели возможность подышать холодным соленым воздухом только на крытой галерее, огороженной перилами и укрытой металлической сеткой. И не зря!

«Крузенштерн» был огромным кораблем и океаническая зыбь практически не давала качки, ноокеан есть океан: чтобы сладить с настоящим штормом нужен гидромант или аэромант чудовищной силы. Да и слова про «блуждающую Хтонь» не могли не насторожить. В общем — меры безопасности лишними не были.

А я — парень крепкий, пусть и с порченым даром. Моя безопасность — в моих руках! Я быстрым шагом двигался по освещенным тусклыми ночными лампочками коридорам, стучал подошвами по гулким металлическим лестницам, открывал и закрывал за собой бессчетное количество дверей, пока, наконец, не добрался до выхода на палубу.

— Не положено! — заступил мне дорогу матрос в серой форме.

— Мне можно, я на площадку, меня поручик ждет, — сказал я и подумал, что стоит научиться каким-то простейшим визуальным эффектам — руку там засвечивать зелененьким или глаза чтоб огнем горели…

— Проходите, — шагнул в сторону матрос, и я, открыв тяжелую металлическую дверь, шагнул наружу и замер, впечатленный.

Океан грохотал и сиял в эфире! Волны были полны жизнью, она мерцала кругом, сияла зеленоватыми огнями в водяной толще, темные воды оказались обиталищем тысяч и тысяч крохотных существ, мельчайших водорослей, планктона — все это шевелилось, спаривалось, рождалось, испражнялось и пожирало друг друга. Я подумал странное: что, если опустить руку в воду? Смогу я убить океан? Сколько силы я тогда зачерпну? Во что я превращусь? Не разорвет ли меня к Мелькоровой матери? И есть ли мать у Мелькора, и если да — то симпатичная ли она женщина?

Потоки жизненной энергии в океане виделись мне другими. Не такими, как в лесу. Более разряженными, медленными и вместе с тем — мощными, бездонными… Я стоял, как пыльным мешком ударенный, примерно с минуту, а потом пошел к носу судна, туда, где виднелся силуэт орудийной башенки.

А в эфире над палубой буйствовал огненный вихрь! Поручик был уже там — и магичил. И я с ужасом думал: каково ему работается в самом средоточии враждебной стихии? Огневику — посреди воды… Наверное, так же, как мне бы чародействовалось на космической станции или — на пустом автоматическом заводе, где роботы производят роботов, все стерильно и воздух проходит десятки фильтров…

Но Голицын — горел! Он сидел на квадратной матово-черной площадке на носу судна, поджав под себя ноги и закрыв глаза. Ладони его покоились на коленях, а вокруг всего тела, не опаляя черную опричную форму, полыхал огонь — в мире материальном и в мире эфирном! Аура и реальный огонь к этому моменту стали идентичны, они представляли собой одно целое.

— Присаживайся, не стесняйся, — сказал Голицын, не открывая глаз. — Места тут много.

И я сел рядом, так же поджав ноги и положив рядом топор.

— Нет никакой разницы, — поручик говорил сквозь гудение пламени. — Магия — одна на всех, и то, что тебе кажется энергией жизни — та же мана, прана, саирина или ци, ты можешь назвать ее как угодно. Магия — одна, и эфир — один. Представь себе видимый свет и его расщепление через призму. Человеку доступна часть спектра, он не видит ультрафиолет. Некоторые животные — те же быки — не различают красный цвет, для кошек весь мир — оттенки серого. Так же и нам с тобой. Мне ближе пламя, тебе — все, что живет и растет. Но это не значит, что мы не можем прочувствовать и использовать другие аспекты…

— Да у меня вообще — четкое разделение: жизнь — и все остальное! — досадливо проговорил я. — Как будто это в корне разные вещи, эфир и энергия жизни.

— Попробуй глянуть на эфир, как будто через монохромный фильтр, — сказал он. — И потяни на себя, зачерпни так, как ты черпаешь жизнь.

— Да хрен его знает, как это сделать! — я чувствовал раздражение.

— Скажи словами, — Голицын был невозмутим. — Скажи на латыни, на эльфийском, на древневавилонском или кхуздуле. Изобрази какой-нибудь хитрый пасс руками. У тебя в голове — блок, помоги ему сломаться! Как ты впервые увидел эфир?

— Моргнул, — признался я.

— Вот и сейчас — моргни и скажи словами, чего хочешь!

— Так просто?

— Твою ма-а-ать, конечно просто! Ты — маг второй ступени, Темнорецкий! Эфир — твоя стихия! — рассмеялся Голицын.

— Anironcened i welwenn vorn-a-nim! — проговорил я и моргнул удивленно. — О, курва! Все одинаковое!

Пламя Голицына, мощнейшие жгуты водной энергии, сияние жизни над океаном, вокруг меня и поручика — все это действительно теперь предстало передо мной как явления одного порядка.

— Ага! Увидел! — обрадовался поручик, заметив ошарашенное выражение моего лица. — Но никакого чуда не случилось, не смотри на меня так. Тебе все так же будет гораздо проще работать с жизнью, чем с любым другим аспектом, и интуитивно управляться ты сможешь тоже только с ней — по крайней мере, долгое, долгое время. Но если научишься грамотно использовать «костыли» — сможешь работать хоть с огнем, хоть с артефакторикой как минимум на уровне начинающего пустоцвета. А пока… Мы с тобой поиграем в мою любимую игру… Батарейка!

— О-о-иа-ио… — пропел я, по привычке начав паясничать, но тут же подавился, потому что поручик, схватив меня за руку, каким-то непостижимым образом пропихнул сквозь мою ауру мощный заряд…

…жизни? Да, ночью все кошки серы, и мана как будто была одинаковой. Однако — не являлась энергией жизни! Это было похоже на то самое чувство, когда думал, что в стакане — ледяной пенный квас, а хлебнул горячего черного пуэра. Вроде и ничего вредного для организма, и жажду утоляет, но когнитивный диссонанс, определенно, присутствует!

— А теперь верни мне! — скомандовал Голицын. — Не стесняйся, помогай себе! Скажи какую-нибудь таинственную чушь на эльфийском!

— О, курва! — выдохнул я, вцепился поручику в запястье и, напрягшись, вернул тот самый комок энергии, похоже, даже в двойном размере!

— Мощное заклинание! — рассмеялся он. — Ты — самый большой грубиян среди всех эльфов, что я знаю.

— Очень охеренно, значит, хоть в чем-то я занимаю лидерские позиции… — С меня градом тек пот, руки мои дрожали, и я чувствовал, что сделал все правильно и неправильно одновременно. — Получилось?

— Что-то получилось, — сказал он. — Ты сунул мне мой же огненный аспект, завернув его в силу жизни. Если бы ты отучился в магколледже — в Пелле например, — то забомбил бы сейчас шикарного элементаля. А так — просто зачет. Считай, у тебя получилось то, что я просил. Теперь вот что — мы будем перебрасываться энергией, пока не посинеем тут на ветру и не поймем, какие у тебя объемы резерва и чем ты можешь оперировать. А потом за нами придет Ксеня, станет меня ругать, что я опять увлекся, и мы усадим ее — и поупражняемся и с ней тоже. А про топор свой ты можешь пока забыть, сегодня мы им точно не займемся. Если ты в него такую пачку маны сунешь — его разорвет на куски. Ты ведь не хочешь, чтобы его разорвало на куски?

— Это было бы не очень охеренно! Другого топора у меня нет! — кивнул я.

— Ну тогда — лови! — И он вцепился в мою ладонь.

И я поймал. И мы занимались этой хренотенью примерно час, взявшись за руки, как детсадовцы — сразу за обе! В какой-то момент эти «комки» энергии стали лететь очень часто, потом слились — и потоки закольцевались. Огонь и жизнь смешались, бурным потоком перетекая через наши руки, черпая и отдавая себя в средоточии магии, которое, по ощущениям, находилось где-то в районе солнечного сплетения.

Резерв — так они его называли. Накопитель. Внутренняя батарейка. Интересно — какой заряд она может удерживать? Сколько я могу зачерпнуть — и применить потом? И насколько большое колдунство получится?

— Вырубай монохром, — сказал поручик, как будто это было нечто само собой разумеющееся.

Я моргнул и сказал:

— Melin cened lûg 'wîn!

Буквально — «я хочу видеть цветной эфир». И расхохотался от неожиданности:

— Это реально работает!

— Сидите там, в своем лесу, дикари остроухие, — оскалился Голицын. — В люди нужно выходить, в люди! Учиться друг у друга не стыдно, стыдно вот так, как ты — потенциал просирать! Слыхал притчу о талантах?

— Я, типа, в землю свой талант закопал, что ли? — обиделся я.

— Ну не совсем так. Ты же все-таки учишься — пусть и вот так, черт знает у кого и черт знает где. Но пойми меня правильно: просрать и не использовать то, что дано тебе свыше — это страшный грех, за который Создатель по головке на том свете не погладит. А Единым Всеотцом, Эру Илуватаром, ты его назови на ваш манер или Господом Богом — на наш, это уже дело десятое…

— Восьмой смертный грех по версии поручика Голицына, — кивнул я. — Просрать талант. Запомню.

Сидя здесь, на антрацитово-черной площадке для магических упражнений, на носу атомного колониального ледокола «Иван Федорович Крузенштерн», я вдруг понял, что, наверное, разгадал причину моего здесь проявления. В мистическом смысле.

Кажется, кто-то там, сверху, который присматривает за нами, решил дать Стаху Темнорецкому второй шанс не просрать свою жизнь и не закопать талант в землю. Потому что с первым разом я очевидно не справился. Мелькор побери, по меркам Земли мне было дано чертовски много: хорошее здоровье, отличная память, прекрасная координация движений, нормальная мужская внешность. Да, я рос без отца, но в Болотных Ялинах меня окружали сердечные, адекватные люди. Мне все давалось легко, я легко учился, легко общался, легко привыкал к новому и легко работал. И ничего не ценил. Больше ныл и бросал всё на полпути, считая, что мир и окружающие люди недостойны моего величия, и всяческие блага, почет и уважение должны сыпаться на мою башку просто по факту моей охренительности. Какого, нахрен, величия? Какой, нафиг, охренительности?

Ни семьи, ни любимого дела, ни репутации, ни-ху…

— Костя-а-а-а! — раздался звучный женский голос, и я вздрогнул, отвлекаясь от внезапного нападения мрачных мыслей.

— Ругать пришла, — усмехнулся поручик. — Я же говорил.

— Левиафан! — Смарагдова не ругалась, она предупреждала!

— Твою ма-а-а-ать… — Голицын глянул мне за спину, туда, где форштевень разбивал холодные воды северного Тихого океана. И вдруг сказал церемонно и очень официально: — Я попрошу вас, ваша светлость, поделиться со мной всем, что у вас есть. А потом взять в руки топор и защищать мою спину столько, сколько сможете.

— А пожалуйста! — даже не оглядываясь на неведомого левиафана, я ухватил опричника за обе руки и качнул изнутри себя все, на что был способен.

Не исцеляя, не делая разницы — жизнь это, огонь или сырой неоформленный эфир. Я четко знал —: с тем, что подкралось к кораблю и сейчас поднимается на палубу, сладить с помощью магии жизни я не смогу. Я натурально почувствовал жопой Хтонь!

— Хор-р-р-рошо! — распрямился во весь рост Голицын. — А того, кто сейчас магполе над кораблем держит, — шомполами запорю! Пр-р-р-росрал, подонок, дежурство! А-а-а-а-агонь!

Его руки загорелись, на лице застыл злой боевой оскал. Поручик готовился действовать!

Наконец я обернулся и увидел страшилище воистину хтоническое: шестилапое, слоновьих размеров чешуйчатое тело, лапы с перепонками, семь бронированных бошек, оканчивающихся круглыми пастями без глаз, ноздрей или других органов чувств. Только острые зубы, только алчущий зев… Оно перевалилось через борт между нами и артиллерийским орудием, длинный хвост с плавником на конце ударил из стороны в сторону. И буквально через секунду из рук Голицына к левиафану устремилась река пламени, захлестнула чудовище…

— И-и-и-и-и-и!!! — тварь завопила где-то на границе ультразвука, хтонические эманации — тошнотворные, разрушительные — ударили в стороны.

Меня скрутило всерьез, в голове стоял звон, хотелось бежать со всех ног прочь и блевать со страшной силой, но я сделал усилие и встал, опираясь на топор. К нам от жилой надстройки бежала Ксения Ивановна. С гудением зашевелилась носовая орудийная башня — она была бессильна, возможность развернуться на сто восемьдесят градусов, в сторону обитаемой части корабля, оказалась заблокирована!

Река магического пламени иссякла, чешуя на левиафане во многих местах дымилась, исходила зловонным зеленым паром. Три из семи пастей безвольно поникли, а вот из оставшихся четырех вдруг, как будто в самом мерзком американском ужастике, поползли бронированные зубастые черви — точь-в-точь миниатюрные копии этих самых его хищных голов! Личинки левиафана? Что за мерзость?

— А-а-агонь! — снова проревел Голицын, в его руках появилась огненная плеть, которой он принялся хлестать по палубе, сметая мерзких тварей в океан.

В этот момент я услышал грохот очередей вроде как с кормы — там пушка работала на полную мощность, похоже, отбивая еще одно нападение. Но и нас без подмоги не оставили!

Откуда-то с надстройки, прямо из иллюминатора, к чудищу устремился огненный шар величиной с корову. Он летел быстро, как реактивная граната из РПГ, — и жахнул в левиафана, сшибая еще одну из его голов-шей-пастей. Добежала до нас и Ксения Ивановна, тут же положила руку на плечо поручика, и тот благодарно кивнул, вытер пот со лба и устало улыбнулся:

— Можно продолжать!

Я увидел новый поток маны, который перетекал от девушки к ее жениху.

— Работай, Костя, — сказала она.

Костя — Константин Александрович Голицын — вдруг сформировал в своих руках два огненных копья и одно за другим запустил их в левиафана. Две страшные раны образовалось в груди чудища. Оставшиеся головы хтонической твари снова издали противоестественный рев, и вдруг его туша стала деформироваться, терять первоначальные очертания — и лопнула, разразившись настоящим потоком зубастых, покрытых чешуей червей!

С надстройки открыли огонь члены экипажа — вели стрельбу одиночными, боясь задеть нас. Через секунду я увидел воздушный вихрь — что-то вроде торнадо, — который стал гулять по палубе, очищая ее от тварей. Одна из океанских волн вдруг уплотнилась, плеснула на палубу и прошлась по ней настоящим скребком, сметая все на своем пути, не давая червям доползти до иллюминаторов надстройки.

Очевидно — это работали одаренные.

Из дверей уже выбегали опричники, вооруженные автоматами. Они стреляли на ходу, и самые обычные пули калибра 5,45, выпущенные прямо в раззявленные пасти чудовищ, имели эффект ничуть не меньший, чем боевые заклятья. Бронированные черви корчились и скукоживались на палубе, погибая один за другим.

Может быть, из-за того, что левиафан скопытился, а может, потому, что я немного свыкся с хтоническими миазмами, меня малость отпустило. Поручик попросил меня оборонять тыл, и я намеревался его просьбу исполнить, если уж ни на что большее способен не оказался. Несколько червей пытались подобраться с фланга, нацелившись на нашу тройку, которая торчала тут, на этой магической площадке, как три тополя на Плющихе.

Чем Мелькор не шутит — я попробовал провернуть с топором то же, что во время упражнений с Голицыным. Какие-то остатки маны внутри меня еще плескались, и я выскреб всё, и отдал их странному оружию через пальцы: не жизнь, не огонь, просто — сырой эфир. И руны на топоре откликнулись, мигнули потусторонним алым отблеском!

— Давай, хер с куста! Не подведи!

— Дистанция была самой подходящей, ровно два полных оборота до ближайшего зубастого червя, так что я легко и красиво, как на самой показушной показухе, швырнул топор, который, гудя, рассек воздух и врубился в чешую в лобовой части омерзительной твари, раздвоил ее, распорол вдоль хребта, заставив чудище вывернуться чуть ли не наизнанку…

Поручик обернулся и расплылся в улыбке:

— Крепкий эльф! Молодцом!

— Сюда, мой хороший, —выставил я руку вперед и поманил свое оружие пальцем. — Покажи, что я — достоин!

И топор двинулся в мою сторону! Не так, как Мьельнир в фильме про Тора конечно, но — он двигался! Полз по палубе, со скрипом, рывками… Пару раз топор цеплялся за внутренности червей, один раз — скакнул сразу через пару метров, но — медленно приближался. Через него перепрыгнул один из опричников — молодой, усатый, с каштановыми волосами. Он подбежал к Голицыну, веселый и пышущий энергией, с автоматом на груди.

— Корнет, ты успел к шапочному разбору! — хлопнул его по плечу Голицын. — Мы с Ксеней и его светлостью уже разделали левиафана!

— Вы целы? Там с кормы перла еще пара, но с ними команда справилась, а здесь… — заговорил молодой опричник, но был самым варварским образом перебит.

— Да, детка! — заорал я, схватив топор, который наконец дополз до меня и ткнулся концом древка в ладонь. — Я — король ящериц!

И исполнил прямо на палубе индейский танец, празднуя свой успех на магическом поприще. Корнет смотрел на меня, как на идиота, и имел на это полное право.

— Оболенский, не обращайте внимания, — пожал плечами Голицын. — На его светлость так Хтонь влияет. Скоро он в себя придет. Я думал —: будет блевать и путаться под ногами, а он молодцом — влил в меня почти половину моего резерва, схватился за топор и стоял, сверкал глазами, пока подходящую цель не нашел… И уделал левиафеныша!

Ксения Ивановна посмотрела на меня, на топор, потом — на своего жениха и озадаченно проговорила:

— Костя, он топор зарядил! Эльф зарядил гномский артефакт, понимаешь?

— О! Вот! Кто гений магпедагогики? — подкрутил ус Голицын. — Нет, не Георгий Серафимович Пепеляев-Горинович! И не Ян Амосович Полуэктов! А поручик опричного Таврического полка Константин…

— А куда здесь можно блевануть? — на всякий случай уточнил я.

— Твою ма-а-ать… — огорчился поручик. — Ну блюйте за борт, все равно других хтонических тварей в этих водах левиафаны наверняка распугали.

* * *