Кайн мысленно рассуждал о том, что он освободится и отомстит обидчикам, ещё и любимую девушку освободит. Вот только реальность была к нему излишне суровой. Те люди, которые его охраняли, явно не были дураками, лентяями и тупицами. Охрана периметра была организована на высшем уровне. Съёмка скрытыми видеокамерами велась во всех помещениях, включая санузлы. Приватности ноль, как и возможность где-нибудь уединиться для исполнения коварных планов, которых пока ещё не было.

Самым большим его козырем оставались знания о магии. Вот только использовать волшебство он мог исключительно с дозволения пленителей и под их чутким наблюдением. Ведь ему требовался реквизит в виде материалов, а главное — живых существ для жертвоприношений.

Он много думал и искал выход из сложной ситуации. Анализировал обстановку, искал бреши, пытался придумать хоть что-то, но пока ничего не получалось. Слишком идеальной оказалась его темница. Несмотря на видимый намёк на свободу, её не было и в помине. Он находился под полным и невероятно плотным контролем. Ему разрешали свободно перемещаться по дому и прогуливаться по двору, но он кожей ощущал, как за ним в эти моменты наблюдают, будто через прицел снайперской винтовки (скорее всего, так и было в те моменты, когда он гулял на свежем воздухе).

В общем, такое положение ему радости не прибавляло. Единственным плюсом можно было назвать то, что ему вернули амулет стабилизации рассудка. Без него он бы изо дня в день тупел бы, что понижало его шансы на побег и возвращение магических сил.

Кайн перебирал в уме всевозможные способы применения магии и пытался нащупать среди них те, которые он сможет использовать даже будучи лишённым магических сил. Он снова и снова приходил к одному и тому же — это были опробованная им рунная магия гномов на жизненной силе, а также демоническая способность поглощать негативные эмоции и превращать их в ману. Вот только он не демон, а это значит, что с эмоциями в пролёте. Да и маной без пробуждения волшебных сил он без костылей управлять не сможет.

«Стоп! — замер он, будто опасаясь упустить важную мысль. Он пытался ухватить поток размышлений за «хвост». — А что если превратить в амулет самого себя?!»

Эта мысль подобно шурупу ввинтилась в его мозг и засела там прочнее, чем самый надёжный анкер.

Руну или даже целые рунные цепочки можно наносить на кожу живого существа, фактически, создавая из него живой талисман. А при высоком уровне медицины (желательно волшебной) и владении магией можно превращать в артефакты кости скелета. Но это уже иной уровень архитектора плоти, который на нынешнем этапе Кайну абсолютно недоступен. Если он попробует что-то сделать со своим скелетом, то вначале он потеряет сознание от боли, а потом помрёт в муках с серьёзными травмами. А вот работать с кожей он может без особых проблем.

Эти чары можно запитать от своей жизненной силы. В таком случае они получатся воистину одноразовыми. Это можно использовать лишь в качестве заклинания последней мести — подгадить врагам, когда находишься на краю неизбежной гибели. Понятное дело, что Кайн подобный метод подпитки заклинания даже не думал рассматривать, когда дело касалось его самого.

Но их же можно подпитать по проверенной методике за счёт принесения в жертву кого-то другого. В крайнем случае, он может подготовить заклинание, после чего напасть на одного из охранников и за счёт его убийства активировать чары. Но это должно быть такое заклинание, которое практически наверняка позволит ему выбраться из этой тюрьмы и уйти от преследования. В идеале ему ещё бы за счёт действия этих чар скрыться, но это уже какая-то утопия. Тут хотя бы первые два пункта выполнить.

Конечно же, лучше всего, если ему предоставят ресурсы для ритуала — в частности жертвенных животных. В таком случае убивать людей не придётся.

Не то, чтобы дроу опасался отнимать человеческие жизни с точки зрения морали. Точно нет. Он за свою прежнюю жизнь убил стольких гномов, тёмных эльфов и иллитидов, что никакой жалости по поводу убийства не испытывал. Да и воспитывали дроу так, что убийство в их обществе не считалось чем-то плохим. Скорее, оно было строго табуировано. Если мочишь своих, то должен делать это исключительно по делу и по правилам.

Подвергся нападению грабителя, вора или убийцы? Можешь смело убивать мерзавца и его помощников. Кто-то тебя оскорбил? Тут уже просто так грохнуть негодяя не получится. Нужно будет вызвать его на дуэль. А там уже хочешь, избей, хочешь, покалечь, а если желаешь — можешь и убить. А то чего это он совсем охренел оскорблениями разбрасываться?! Но и тебя точно так же за оскорбления могут прикончить. Оттого почти все тёмные эльфы до скрипа зубов вежливые друг с другом.

Но в нынешних реалиях всё намного тоньше. Стоит ему убить одного из охранников, как сразу же поднимется тревога. А он хотел сбежать с наименьшей шумихой. Кто знает, какие силы способна призвать такая серьёзная структура, как ФСБ, для его поимки? Вдруг у них тут по звонку готовы поднять в штыки воинскую часть? Проверять этого не хотелось.

Впрочем, и совсем без шума сбежать вряд ли получится. Установленные повсюду камеры наблюдают за каждым шагом пленника незаконной тюрьмы.

Кайн предпочёл бы отправиться в обычную тюрьму, а не быть запертым в этой золотой клетке. Но это при условии, что у него не отняли бы амулет. Поскольку он был на сто процентов уверен в том, что амулет у него сразу же изымут, в тюрьму ему было никак нельзя. Да и нет у него больше этого пути. После того, как он узнал о секретной тюрьме спецслужб, живым его отсюда никто не выпустит даже в реальную тюрьму на длительный срок. Ведь он сможет раскрыть тёмные, незаконные и осуждаемые мировым сообществом делишки ФСБ в отношении собственных граждан.

***

Тем временем на Лубянке шло обсуждение того, что делать с «колдуном» — такое прозвище получил Кайн в документах.

В кабинете Иволгина улавливался едва уловимый аромат дорогого коньяка — пустая стопка стояла на подносе рядом с бутылкой. Сам Павел Сергеевич сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на Кротова не начальническим взглядом, а взглядом человека, загнанного в угол и оценивающего последнего союзника перед решающей схваткой. В его обычно бесстрастных глазах плавала усталая тревога.

— Аркадий, присаживайся, — голос Иволгина был хрипловатым, будто до этого он долго и громко говорил. — Выпьешь?

Кротов, привыкший к сухой официальности, слегка опешил, но кивнул. Иволгин достал из ящика стола вторую стопку и наполнил обе. Одну он протянул заместителю, другую взял себе, и тут же выпил залпом, не чокаясь.

— По какому поводу пьянка? — не спешил опустошать свою стопку подчинённый. — До твоего дня рождения вроде бы ещё далеко. Или мы уже начало весны празднуем?

— Если бы начало весны... — тяжело вздохнул Иволгин, ставя стопку на стол с негромким стуком. — Доложил я нашему Верховному про амулеты и про всю эту магию.

— И? — осторожно спросил Кротов, сделав маленький глоток дорогого напитка.

— И получил по первое число, — усмехнулся Иволгин беззвучно, только глаза у него скривились. — Он меня молча выслушал, а потом спросил: «Павел Сергеевич, вы серьёзно предлагаете финансировать секту на основании того, что они умеют резать куриц и заставлять деревяшки искрить? Это что, новый вид отмывания бюджетных средств или у тебя самого начались проблемы?». Вот так, дословно.

Кротов почувствовал, как у него похолодело под ложечкой. «Проблемы» у руководителя ФСБ означали проблемы у всех, кто был в этой цепочке, включая его, майора.

— Чего ОН хочет? — Кротов отставил стопку и кивнул в сторону потолка. Коньяк вдруг показался ему горьким и ненужным.

— Доказательств. Не для протокола, а для себя, — Иволгин встал и подошёл к окну. — Ему нужен не отчёт и не образец «игрушки». Ему нужен реальный и ощутимый результат. Личный, осязаемый, полезный. Что-то, что он сможет использовать. Понимаешь разницу? Мы думали о фронте, о шпионаже, о силе. А он мыслит иными категориями. Ему нужен полезный инструмент в первую очередь для самого себя.

Кротов молчал, пытаясь уловить мысль.

— Тот амулет, что у Иванова на шее, — Иволгин прищурился. — Ты видел, как он работает. Без него он словно ребёнок. С ним — холодная сволочь, способная строить империи из подвалов. Он стабилизирует рассудок. Делает из ущербного — полноценного. А наш президент уже не молодой мальчик, с каждым годом ему всё сложнее. Старение накладывает на него свой отпечаток, несмотря на лучшую медицину в его распоряжении.

— Вы хотите, чтобы Иванов сделал такой амулет для президента? — медленно, с опаской произнёс Кротов, до конца не веря в то, что говорит.

— Именно, — кивнул Иволгин. — Не «амулет стабилизации рассудка для дауна». А… скажем, «артефакт ясности ума и несокрушимой воли». Для человека, на котором держится страна. Чтобы решения принимались быстрее, память не подводила и усталость не брала. Чтобы всегда быть на пике. Прагматично и элегантно, как по мне. А главное, ОН полностью ощутит на себе действие колдовства и нас не ждёт разрыв задниц.

— А если не получится? — выдохнул Кротов. — Если амулет не сработает или, того хуже, навредит? Это будет не провал операции. Это будет государственное преступление. Нас сотрут в порошок вместе с нашей «тихой дачей» и всеми, кто о ней знает.

— Конечно же, тогда нас сотрут в пыль, — спокойно, почти буднично согласился Иволгин. — Зато если получится, если мы преподнесём ЕМУ этот дар, и он почувствует эффект… Аркадий, это будет не доказательство. Это станет толчком к новому финансированию, к новым полномочиям, к новой эре.

Он вернулся к столу, снова налил себе коньяк, но не стал его пить, а крутил стопку в пальцах.

— Поэтому твоя задача, Аркадий Викторович, — его голос стал тише, но твёрже, — не просто получить от Иванова согласие. Ты обязан получить результат. Любой ценой. Он должен создать этот артефакт. И он должен быть безупречным.

— Он будет торговаться, — сказал Кротов, мозг которого уже лихорадочно работал, просчитывая варианты давления. — Наверняка попросит гарантий для своей девушки и для своих людей.

— Давай ему гарантии. Скажи, что Дьякову и других переведут в спецблок с улучшенными условиями. Если надо — переведи её на денёк, покажи колдуну фотки того, как у неё всё хорошо в хоромах с вкусной жратвой и телеком. Пообещай, что дела сектантов приостановят. Что он сможет видеться со своей девушкой, когда всё получится. Что угодно, — Иволгин махнул рукой. — Главное — мотивация. Но одной «морковки» мало. Нужен и кнут. Напомни ему, что пока он тут экспериментирует, его Наташа сидит в обычном СИЗО. А там, как ты знаешь, не всегда спокойно. Могут быть конфликты. Её могут перевести в общую камеру с отпетыми. Понимаешь?

Кротов кивнул. Он понимал. Это был классический подход: надежда на одной чаше, бездна на другой.

— И процесс, Аркадий, — продолжил Иволгин. — Всё должно быть задокументировано. Каждый шаг, каждый вздох, каждая капля крови жертвенного животного, каждый нарисованный символ. Мы должны не просто получить артефакт. Мы должны понять, как он делается. Потому что гончар может упокоиться, но его искусство должно остаться у нас.

— Он может попытаться встроить в артефакт что-то своё. Задумать внести туда вредоносные закладки, — высказал опасение Кротов.

— Поэтому на первом этапе животные. Пусть протестируют амулет на них. Потом найди кого-нибудь из отпетых, кто уже никогда не выйдет. Вытащи это из наших закромов для финального теста. Если артефакт будет менять сознание, то мы это увидим. Если всё будет в порядке, то только тогда мы перейдём к следующему этапу.

Кротов встал. Задание было ясным: либо они поднимутся на недосягаемую высоту, либо их головам несдобровать.

— Я всё понял, Павел Сергеевич. Займусь этим лично.

— Иди, — Иволгин, наконец, опустошил стопку и занюхал рукавом кителя. — И передай нашему «колдуну»… нет, не передавай ничего. Просто сделай так, чтобы он понял: это его звёздный час — его первый и последний шанс.

Когда Кротов вышел, Иволгин снова наполнил и опустошил рюмку, после чего вернулся к окну и посмотрел в него. На этот раз он смотрел не на Москву, а на своё отражение в тёмном стекле. В нём отражалось усталое лицо с тёмными кругами под глазами.

«Амулет ясности ума, — подумал он с горькой иронией. — Чёрт побери! Мне бы такой сейчас. Чтобы понять, как мы дошли до жизни такой, в которой наше будущее зависит от парня с синдромом Дауна и его магических безделушек?!»

Он вздохнул и вернулся на рабочее место. Мысль о том, что где-то в засекреченном доме в лесу молодой человек, в котором уживаются ум дауна и холодный разум умного молодого человека, должен создать чудо, не отпускала его. Это было похоже на азартную игру, в которой на кону в качестве ставки его жизнь. И отказываться от партии было уже поздно.

— Нахрена я в это дело полез? — с грустью вздохнул он. — Отдал бы это дело Басотыкову, и не переживал бы сейчас ни о чём...

***

А в своей комнате на «тихой даче» Кайн внезапно почувствовал лёгкий и неприятный холодок, словно по спине пробежал невидимый паук. Он не знал о разговоре на Лубянке, но его интуиция, обострившаяся в неволе, подсказывала: затишье закончилось. Скоро к нему придут и потребуют от него чего-то такого, от чего нельзя будет отказаться. Он посмотрел на свою руку, сжатую в кулак. Потом разжал её и стал изучать ладонь, рассматривая линии на коже и представляя, как на эту живую плоть можно нанести руны. Не на дерево, не на металл, а на себя. И всё это без экспериментов на животных или других людях, чего он категорически не одобрял. Вот только у него не оставалось выбора.

«На руки и прочие открытые участки кожи наносить рисунки нельзя, — подумал он. — Когда я буду принимать душ, то вертухаи увидят всё моё тело. Остаются только стопы. Но если я на них что-то нарисую, то это быстро смоется. Остаётся шрамирование...»

Портить свою кожу шрамами Кайну не хотелось. Но иного выбора у него не оставалось. Он рассчитывал на то, что когда вернёт себе волшебную силу, то исправит все недостатки, включая шрамы. Этим он себя успокаивал, решительно отгоняя мысли о том, что места проведения магических потоков может оказаться не так просто вернуть к норме. Проще говоря, есть вероятность того, что эти шрамы никак не получится излечить.

Нужно было как-то всё так подстроить, чтобы его травмы выглядели естественно. Мол, порезался. Ведь просто так шрамы невозможно нанести. Сначала придётся рассчитать рунную цепочку. Затем острым предметом нанести её на кожу. Это будет сопровождаться болью, кровью. А ведь ещё всё следует провернуть так, чтобы его действия не попали на видеозапись и прошли без живых свидетелей.

«Как же всё сложно... — тяжело вздохнул он. — Я всего лишь хотел свою ферму. Что в этом такого плохого? Неужели фермерство в этой стране настолько порицается?»

Последней мыслей, которая была в саркастичном ключе, он пытался себя подбодрить. Получилось не очень хорошо. Вообще, заключение и строгий контроль настроения не прибавляют. А вот уровень стресса, наоборот, в таком положении заоблачный.

***

Кротов появился на «даче» вечером того же дня. На сей раз он не вызывал Кайна в «кабинет для бесед», а сам зашёл в его комнату, сопровождаемый всё тем же каменнолицым охранником, который на протяжении дня приносил Кайну еду.

— Дмитрий Анатольевич, — начал майор без предисловий, садясь на единственный стул и указывая Кайну на кровать. — Пришло время для первого практического задания.

Кайн сел на кровать рядом с книгой по квантовой физике (одной из немногих, которые ему выдали по его же просьбе). Внутренне он был напряжён, словно натянутая струна, но внешне оставался спокойным.

— Я слушаю вас, Аркадий Викторович.

— Видишь ли, — на лбу Кротова пролегла напряжённая черта, — наши учёные изучили твой личный артефакт. Им очень интересен принцип его работы. Особенно его стабилизирующее воздействие на когнитивные функции. Мы хотим, чтобы ты создал ещё один такой же. Или даже лучше — усовершенствованный вариант. Допустим, пусть он называется «Артефакт ясности ума».