Мы поднялись на второй этаж и остановились у комнаты с табличкой «Ординаторская».

— Мы организовали отдельную палату, — сказала главврач.

— Почетный больной?

Ординаторская представляла собой узкую синюю комнату. Синие масляные панели, синие шторы и синий пейзажик на стене. У окна — кушетка, застланная простыней, а напротив — белая тумбочка и стул. Ближе к окну — кровать со странным пологом — наподобие кибитки пушкинских времен.

Главврач быстро подошла к кровати.

— Зорянкин, это следователь. Расскажите ему все. Он вам поможет.

Я подошел ближе, и в лицо мне ударил тяжелый запах гнили. Вот почему отдельная палата!

— Здравствуйте.

Голос неуверенный, дрожит. На меня с бледного, с красными пятнами и рубцами от ожогов и все же симпатичного лица глядели темные запавшие глаза с нездоровым лихорадочным блеском. И такая тоска в этих ввалившихся глазах! Невеселая, видно, задача отличить круг от эллипса, очень похожего на него…

— Здравствуйте, — спохватился я и протянул руку. Он пожал вяло, и я ощутил в его ладони жар.

— Я вас задержу ненадолго, — сказал он полушепотом, косясь на главврача. — В палате тяжело дышать, я знаю. Это от ног.

— Я зайду потом, — сказала Вера Петровна. — Беседуйте.

Зорянкин проводил ее взглядом до двери и откинул полог:

— Видите?

Я невольно отшатнулся. Обе ноги покоились на простыне. Правая вся до бедра в бинтах, а левая… На нее лучше было не смотреть.

— Этой ногой я уже шевелю, — сказал он и пошевелил пальцами. — Слушается, но пока плохо.

Он опустил одеяло. А я совершенно машинально полез в карман за сигаретами. Потом спохватился и поспешно выдернул руку. Но Зорянкин все заметил, понял и сказал:

— Курите, только форточку откройте. А то ругать будут.

Я открыл форточку и, встав у окна, с наслаждением затянулся «Солнышком». Вот так история с географией…

— А я не курю, — сказал Зорянкин. — Жалею иногда. Здесь все провонялось. А сигареты у вас пахнут хорошо.

— Дать?

— Дайте, — протянул он руку.

Я дал ему прикурить, он глубоко затянулся и закашлялся. Щеки у него порозовели, и шрамы от ожогов на лице стали заметны меньше.

— У вас в самом деле украли одежду? — спросил я, когда он прокашлялся. Вере Петровне я все же не поверил.

— Да, — ответил он без колебаний. — Мать была в медпункте, я попросил, чтобы она забрала…

— Значит, мать знает о вашем заявлении?

— Нет, не знает.

— Как же вы тогда узнали, что одеж… м-м…

Мне страшно не хотелось затевать эту дурацкую игру в пинкертонство — всякой нелепости есть предел. Он сам пришел мне на помощь.

— У меня в брюках лежал кошелек с мелочью.

— И вы попросили, чтобы она вам принесла этот кошелек?

— Да.

Но она не принесла. Она сказала, что никакого кошелька нет. А раз нет кошелька — значит, нет и брюк. Все логично, все ясно-понятно.

— Вы говорили кому-нибудь, что у вас украли одеж… кожу?

Все-таки вырвалось!

— Нет.

— Ну, ладно, — сказал я с невольным вздохом. — Тогда рассказывайте все по порядку.

Я догадывался, что ему хочется выговориться — одиночная палата, надо понимать, немногим лучше камеры-одиночки. А в общую его, конечно, не поместишь. Да и мне не мешает послушать его рассказ.

— Шестнадцатого августа, — начал он, — к нам в ремонтно-механический цех позвонил начальник смены доменного Кружилин.

Я стоял под форточкой, курил, слушал сбивчивый рассказ Зорянкина и выжимал из него суть — что потребуется для протокола. Протокол-то все равно придется писать — даже без честного слова.

Итак, шестнадцатого августа старший горновой обратил внимание, что давление колошниковых газов в домне падает. Попытки отрегулировать давление закончились неудачей, и тогда стало ясно, что печь стравливает газы в атмосферу через загрузочные конусы.

— Вы знаете, что такое конусы на домне? — спросил меня Зорянкин. — Представьте огромный бидон с двумя крышками-конусами. Обе крышки связаны штоком. Когда для завалки руды открывают верхний конус, то нижний плотно закрывает горловину домны. Но когда закрывают верхний, то открывается нижний и вся руда из межконусного пространства проваливается внутрь домны.

— Понятно. Продолжайте.

— К нам, в ремонтно-механический, Кружилин позвонил в одиннадцать двадцать. Я хорошо это запомнил, потому что собирались на обед. А обед у нас в полдвенадцатого… Вам нужно время?

— Конечно.

— А вы бывали у нас в доменном?

— Однажды.

Но я не стал ему объяснять, когда и по какому поводу я там был — нарушение техники безопасности, травма… Прокурорский надзор, одним словом. — Продолжайте, я слушаю.

— Да, извините… Мы пошли впятером: трое слесарей, бензорезчик и я…

И опять я «протоколировал»: «я» — это помощник мастера Зорянкин, остальные — члены аварийной бригады, фамилии которых он не помнит. Почему? На этот вопрос ответа не последовало. Дальше из рассказа явствовало, что на верхней площадке их ждали с кислородным прибором доменщики, фамилии которых он тоже не знает. Забыл?

— Кружилин очень беспокоился, — продолжал Зорянкин. — Все повторял: печь едва дышит, газ уходит в воздух. Больше часа печь не продержится. Мартеновцы и прокатчики тоже в панике — колошниковым газом питаются…

Потом Кружилин убежал вниз, в аппаратную. Слесари и бензорезчик натянули брезентовые костюмы, а бензорезчик, кроме того, и кислородный аппарат — ему в домне нужно было обрезать перекосившуюся чеку. На штоке.

Открыли аварийный люк. Но широкоплечий бензорезчик с кислородным аппаратом в него не протиснулся. Тогда Зорянкин предложил открыть завалочное окно — через него и забраться. Открыли окно, бензорезчик заглянул в межконусное пространство и отшатнулся:

— Не полезу.

— Да ты что? — возмутился Зорянкин. — Ты слышал, что говорил начальник смены? Завод остановится.

— Не полезу, — решительно заявил бензорезчик. — Мне жить не надоело. Сгоришь там к чертовой матери, в этой домне.

— Но ведь они печь остановили, — попробовал уговорить заупрямившегося бензорезчика Зорянкин. — Давление сняли. Если бы газы — у них температура семьсот градусов! А ты чувствуешь — нет газов!

— Все равно не полезу. Мне жить не надоело.

Слесари угрюмо слушали перебранку поммастера с бензорезчиком и не проявляли ни малейшего желания лезть в домну первыми. А время шло. Горновой, оставшийся на домне с ремонтниками, с тревогой поглядывал на часы, и Зорянкин, то и дело натыкаясь на его осуждающий взгляд, взорвался:

— Снимай спецовку! — Бензорезчик послушно стянул с себя кислородный аппарат, расстегнул и стащил брезентовую спецовку. Зорянкин все это натянул на себя. Взял в зубы мундштук — кислород шел. — Помогите спуститься!

Его подхватили и бережно, вниз ногами, спустили в завалочное окно. И никто не обратил внимания, что поммастера полез в домну в ботинках.

Зорянкину нужно было в полутьме найти шток, на штоке перекошенную чеку и обрезать ее бензорезом. Операция несложная, он хорошо знал устройство штока, чеку он мог найти и с закрытыми глазами, но он никогда раньше не был в межконусном пространстве, и, когда встал ногами на нижний конус, страх, а может, предчувствие беды охватили его.

Но он переборол страх, вздохнул полной грудью кислород и отпустил край завалочного окна. Ботинки скользнули по наклонной поверхности и уперлись в нижний конус. По громкому шипению он догадался, что горелку ему зажгли, и осторожно затянул ее вместе со шлангами внутрь через аварийный люк.

Синее пламя осветило межконусное пространство, напоминавшее бочку, до блеска отполированную рудой и флюсом; он внимательно осмотрел шток, нашел перекосившуюся чеку, и тут его взгляд упал вниз, на нижний конус. Металл! На конусе не было ни грамма защитной глины!

Зорянкин инстинктивно рванулся к аварийному люку, запнулся о шланги, конус под его ногами громыхнул и, как ему показалось, начал опускаться. И тут он почувствовал, что у него горят ноги.

— Ноги! — закричал он и сорвал с лица маску. — Ноги!

Глотнул раскаленного колошникового газа, который мгновенно опалил ему лицо, рот, горло, и изо всех сил рванул на себя шланги бензореза, пытаясь по ним выбраться наверх. Шланги сорвало с горелки, струя керосина облила его с ног до головы, керосин моментально вспыхнул…

— Больше я ничего не помню, — закончил свой рассказ Зорянкин.

М-да. Если все так обстояло… Статья сто сороковая, часть вторая. Производственная травма. Почему же тогда Волошевский никакого криминала в этой аварии не усмотрел?

— Почему вы раньше не заявили? Вы знали, что ваш несчастный случай уже расследовался?

Вообще-то мне не следовало бы ему об этом говорить… Да ведь он должен знать!

— Я не знал.

— Что было следствие?

— Что акт составлен против меня.

Так. Ясно, хотя и не очень понятно. И я задал ему вопросы, которые «записал» по ходу его рассказа. Первый вопрос пустяковый: разве он, поммастера Зорянкин, не знал, что в домну в ботинках лезть нельзя? Второй вопрос, в общем-то к делу особого отношения не имеющий, у меня вызвал не меньшее недоумение: разве обязательно было в домну лезть ему — помощнику мастера? Ведь в бригаде было три человека! И, наконец, последний, самый важный для суда: обязательно ли заваливать при работах в домне нижний конус глиной?

— Конечно, в ботинках лезть нельзя… Так получилось, — ответил Зорянкин, помявшись.

Я так и предполагал: нервозная обстановка, поторопился, психанул… Все это по-человечески объяснимо, хотя для помощника мастера и непростительно. Очевидно, на суде этот момент будет наиболее уязвимый — незачем ему было в домну лезть самому.

— Ну а насчет бензореза? Неужели в аварийной бригаде только один бензорезчик? И вы об этом не знали?

— Не знал, я ведь инженер-конструктор, в ремонтный перешел в конце июля, — не очень охотно ответил Зорянкин.

Инженер-конструктор? Это уже совсем интересно.

— Почему же вы перешли из отдела в цех? Да еще в ремонтный? — удивился я: не так часто в наше время встретишь человека, который стыдился бы своего «альтруизма». — Зарплата выше?

— Нет. Да это длинная история, — ушел от ответа Зорянкин.

Хм… Но я могу послушать и длинную историю!

— Значит, вы работали конструктором, а потом, в конце июля…

— Эта история правда не имеет отношения к делу! — даже слегка рассердился он. Смотри, какая настойчивость! Но, с другой стороны, все мы когда-нибудь совершаем поступки, в которых потом раскаиваемся. Ладно, не будем досаждать больному.

— Но вы мне не ответили еще на один вопрос, — напомнил я ему о главном.

— На какой! А, насчет глины… Конечно, обязательно. В акте и указано, что конус засыпан был глиной.

— А на самом деле?

— Ни грамма.

Говорит уверенно. Да и рассказывая, так точно обрисовал свой ужас, когда увидел голый конус… Отпечатался, видно, в памяти этот конус.

— А кто это может подтвердить?

Заминка. Не знает.

— Ну, вот те товарищи, которые были с вами в то время, когда вы на площадке домны…

— Конечно! — обрадовался Зорянкин. — Они же меня вытащили. Конечно, они подтвердят. Вот только фамилии…

— Фамилии установим.

Этот момент с глиной, насколько я правильно понял, и будет для суда ультима рацио — решающим доводом.

— И еще один вопрос: кто вам сообщил о содержании акта?

— Вера Петровна.

Да, на этот вопрос ответ я получил от самой Веры Петровны.

— Так. А кто вас раздевал в медпункте?

— Не знаю. Я был без сознания.

— Понятно. — Я выбросил окурок в форточку. — Значит, вы настаиваете возбудить дело по обвинению некоторых работников комбината, а каких именно — вы пора сказать не можете, это должно установить следствие… Я что-то сказал не так? — удивился я его болезненной гримасе. — Или вам плохо стало?

— Нет, нет, — поспешно ответил он. — Нормально… я не думал, что…

— Что вы не думали?

— Ну… что вы станете кого-то привлекать.

— Что-о?! Ничего не понимаю… Заявление о возбуждении дела подали вы?

Я во все глаза смотрел на Зорянкина: что за чудеса?

— Я, — чуть поколебавшись, ответил он, не глядя на меня.

— Истинного виновника в вашем несчастном случае найти просите вы?

Меня так и подмывало закончить этот вопрос: «Или Вера Петровна?»

— Я, — опять неохотно подтвердил он.

— Тогда в чем дело? Раз вы уверены, что по чьей-то вине вы получили такие страшные ожоги, то почему вы не хотите, чтобы мы этого виновника посадили на скамью подсудимых?

Молчание. Интересно, как говорит мой друг Телегин, девки пляшут!.. С таким случаем мне иметь дела еще не приходилось: найдите, пожалуйста, преступника, но, ради бога, не трогайте его. Вот тебе и невроз!

— Ну и кто же, по-вашему, Алексей Федорович, мог похитить ваши… вашу кожу? Начальник смены Кружилин?

— Нет, — отрезал Зорянкин решительно.

— Так. Тогда, может быть, начальник цеха?

— Нет.

— Хм. Тогда, возможно, начальник бюро по технике безопасности? Он же отвечает за…

— Я не знаю, кто мог сделать это, — перебил он меня смертельно уставшим голосом, и я понял, что допрос пора кончать.

— Ладно. Я вижу, совсем вас замучал вопросами.

Я раскурил сигарету и подвел кое-какие итоги. Странные, надо сказать, итоги. Уже не мне ли в этой ситуации предстояло отличить эллипс от круга? В конце концов, если удастся доказать, что глины на нижнем конусе не было, и это подтвердят свидетели, то уже за одно это можно смело привлекать ответственного по технике безопасности. И никакой кожи искать не потребуется… А ее надо искать! Долго, упорно… «Теперь жизнь больного в ваших руках». Во сне такое не приснится… А может, объяснить Зорянкину все начистоту? В конце концов ему важна победа.

— Знаете, Алексей Федорович, я могу голову дать на отсечение, что суд решит дело в вашу пользу и без вещественных доказательств.

— А вы думаете, — немедленно откликнулся Зорянкин, — что не найдете мою кожу?

О матерь пресвятая!

— Ну почему же… И не то находили, если нужно.

— А вы мне будете рассказывать, как у вас идет следствие?

М-да, Вера Петровна, видать, над его неврозом поработала основательно.

— Конечно. Я все время буду держать вас в курсе следствия. Это ваше право.

Мы помолчали. Я решительно — редкий случай! — не знал, о чем можно спросить моего истца, чтобы… как это? Не показать ему еще раз эллипс, похожий на круг. Можно, конечно, уже уходить. Но…

— Влетит нам за курение в палате? — наконец нашел я тему для разговора.

— Влетит, — сказал он, и я по голосу понял, что он усмехнулся. Это уже лучше, обрадовался я. Невесело ему здесь лежать одному!

— Когда я болею и у меня температура, — выпустил я в форточку струйку ароматного дыма, — меня вечно одолевают кошмары. То мне чудится, что в уши налилась вода, то пальцы пухнут… — вспомнил я лекцию Веры Петровны о неврозах. — Шевелю ими, а мне кажется, что это шевелятся разваренные сардельки.

— Мне тоже, — сказал Зорянкин, и по его потеплевшему голосу я понял, что он опять усмехнулся. Это уже совсем хорошо.

— Тоже сардельки?

— Хуже. Докторская колбаса.

А лица я его не видел: стоял к нему спиной. И не решался повернуться, так как чувствовал — рад он этому разговору, не испортить бы ему настроение. И я этот разговор «по телефону» поддерживал изо всех сил.

— Во время болезни для меня самое страшное — ночь. Гудит что-то, шумит… И все пухнет, пухнет. Не знаешь, спишь или тебе это мерещится наяву. Такая длинная, черт побери, ночь! А что вам снится по ночам?

— Да разное… Ерунда, — в тон мне, словно разговаривая с самим собой, подхватил он разговор. — Девушка раздевается… — И мгновенно умолк.

— А? Ну, это сон не страшный, — рассмеялся я скорее от неожиданности, чем от самого факта, что ему снятся по ночам раздевающиеся девушки. Лежит парень в больнице колодой уже три с половиной месяца… У кого не разыграется воображение? — Это радоваться надо, что снятся девушки, а не ведьмы. Ночью обычно ведьмы посещают дома…

— Да-а… — неопределенно и вяло протянул он. — Ерунда.

И я понял, что он в самом деле устал. А может, больше не хочет со мной говорить.

— Ну, на сегодня хватит. Выздоравливайте.

И опять я в его ладони ощутил жар.

— Вы еще придете? — с надеждой спросил он.

— Конечно! Я теперь к вам часто буду наведываться.

А прикрывая за собой дверь, я уловил в его черных запавших глазах невысказанный вопрос. Хм… Это у меня во взгляде должен остаться вопрос. И не один, между прочим.