Щекотливая это ситуация, когда пересматривать, перепроверять дело поручают другому следователю. Хорошо, когда мнение перепроверяющего совпадает с ранее вынесенным постановлением. А вот когда наоборот… «Значит, можно возбуждать уголовное дело?» — спросит меня шеф. «Не можно, а нужно, Василий Николаевич». — «А Волошевский?» А Андрей Всеволодович Волошевский в свое время по этому несчастному случаю возбуждать дело отказался — не нашел оснований… Нет, нельзя мне являться в прокуратуру без показаний свидетелей.

А может, все же явиться? «Я жду…» Как она это сказала! Умереть можно… «Знаешь, Валька, если мы когда-нибудь и поссоримся по-настоящему, то только потому, что ты не слушаешься меня. Я просто поражаюсь тебе: жил в детдоме, служил в армии, работал — все время один, полная самостоятельность, а жизни не знаешь. Ты же совершенно не приспособленный к жизни человек! Ты все время делаешь такие глупости… Я за голову хватаюсь: не думаешь ты, что ли?»

Все верно: голова у моей Галочки светлая. Вот черт дернул меня с честным словом! «Ты хоть немного думаешь, перед тем как ляпнуть глупость?» — «Конечно, Галочка!» — «Это я за тебя думаю!» Галочка любит меня опекать, да и что бы я без нее делал? С другой стороны, она ведь права: сколько я себя помню, до встречи с ней я все время был один. Даже уже студентом, в институте…

Счастливая дворницкая звезда! Она-то и помогла мне обрести Галочку.

Вообще-то, как я убедился на своем многолетнем опыте, из всех запасных профессий для студента, особенно для будущего юриста, наиболее подходящая — дворник. Заработок, правда, не ахти какой, но зато постоянный. А плюсов целых два. Первый — своя комната. Дворники без жилья не бывают. И второе — эта профессия нисколько не мешает занятиям. Встаешь в четыре часа утра, до восьми приводишь в порядок двор, в восемь завтракаешь — и на лекции. Все законно; вторая часть рабочего дня дворника начинается с шести вечера. Весь день — в твоем распоряжении. Но главное — своя комната. У меня была даже не комната, а целая квартира: прихожая и комната.

Вставал я, как и положено дворнику, с петухами. Подметал дорожки у домов, тротуары, приводил в порядок мусорку, если ночью шел снег — чистил детский каток. Одним словом, отрабатывал зарплату.

В шесть утра на дорожках появлялись первые жильцы. Молчаливые, торопливые — эти, конечно, с дальних заводов, вечно недосыпают. А с семи на дорожках уже шумно. Дворников почему-то не замечают — принадлежность двора, что ли? Как скамейку, как фонарный столб… И вдруг однажды:

— Вы юрист?

Я едва не выронил лопату. Разогнул спину, поднял голову — стоит передо мной хорошенькая девушка: среднего роста, аккуратненькая, симпатичная, все у ней на месте, все к месту, даже квадратные без оправы очки. И лицо ее мне очень знакомо. Хотя за два месяца я, наверное, уже перевидал всех жильцов дома. Но, может, она чужая?

— А вы здесь живете?

— Конечно, вы юрист, — улыбнулась девушка. — Вы учитесь… — Она забавно наморщила лоб, что-то припоминая и высчитывая… — На четвертом курсе.

— А вы? — сообразил я наконец.

— На втором.

Странно, почему я ее не встречал в институте? А может, встречал, да не обратил внимания? И совершенно напрасно.

— А вы не боитесь опоздать на лекции? — спросила девушка.

— А есть такая опасность?

— Конечно. Уже… — Она отогнула рукав и посмотрела на часы. — Уже четверть девятого.

— Ого! Тогда я лопаты по боку, книги в руки и…

Мы с ней встретились в буфете.

— Вы последний?

— Да, — буркнул я, не оглядываясь и не отрываясь от газеты.

— Какой невежливый!

Я оглянулся.

— Ах, это вы!

— Ах, это я!

Она рассмеялась.

Я стоял перед ней чурбаном, чувствуя, что заливаюсь румянцем. Боже, с каким изяществом она одета! Шерстяное, цвета терракоты платье с белоснежными кружевными манжетами, а поверх — легкая, в тон, однако более темного оттенка безрукавка с застежками-палочками из резной кости, в рисунок кружевам; а в глубоком вырезе платья — тончайшая золотая цепочка, так соблазнительно убегающая куда-то под платье… Эдакая изысканная небрежность! Обалдеть можно…

Мы сели за один столик.

— Вы давно в дворниках служите? — спросила она.

— Два месяца.

— Я так и поняла. Прежний дворник сгорел от спирта.

— То есть?

— То есть умер. От пристрастия к метиловому спирту.

— Хм… А я, признаться, этого не знал.

— Он был противный.

— А я?

Я понял, что ляпнул глупость. Она смутилась. Самую малость. Зато я покраснел до ушей — только теперь я увидел себя как бы со стороны: потрепанный мундир сержанта саперных войск, затасканный галстук неопределенного цвета, такого же неопределенного цвета рубашка… И это чучело сидит визави с таким божественным изяществом!

— Вы? Вы подметаете лучше, — нашлась моя соседка, одарив меня милой улыбкой.

— И все? — выдавил я из себя через силу.

— Нет. — Она деликатно уткнулась в стакан с чаем, чтобы не смущать меня. Милая девушка — ничего не скажешь. — Вас еще мальчишки хвалят. Прежний дворник никогда не чистил каток.

Чай мы допили в молчании. Она раза два бросала на меня взгляд — смесь доброжелательного любопытства с… С чем же? Если бы у меня было скверное настроение, я бы принял это «с чем же» за оценку. Но мне было чертовски хорошо рядом с ней даже в мундире сержанта саперных войск, и я на ее взгляды ответил улыбкой: рад, что у меня такая очаровательная соседка. Она это, видимо, поняла, потому что вдруг ни с того ни с сего повторила:

— А вас мальчишки любят. — И тут же, без паузы: — Вы домой?

— Нет еще. У меня семинар по УПК[2].

— А у меня истмат. Но я, пожалуй, сбегу. До свиданья!

В тот день я получал зарплату. Я подсчитал свои финансы — как раз хватало на приличный костюм. Ну что ж, начнем с костюма.

Костюм я выбрал темно-серый, с какой-то зеленоватой искрой. Мне он нравился и не нравился. По достоинству покупку оценила моя соседка.

Мы с ней опять встретились в буфете. Была огромная очередь — откуда столько набежало народу? Я уже собрался повернуть обратно, как вдруг услышал:

— Эй, сосед! Идите сюда!

Я обернулся — может, меня? Меня.

Она стояла в очереди третьей или четвертой и махала рукой: быстрей!

— Я беру сосиски, стакан кофе и эклер. Повторить?

— Повторить.

Эклер оказался пирожным.

На этот раз мы никак не могли найти свободного столика. Одно свободное место, опять одно…

— Давайте перекусим на подоконнике?

— С удовольствием, — согласился я.

Подоконник был низкий — она сидела, а я стоял перед ней.

— Не смотрите на меня сверху вниз, — потребовала она. — Противно смотреть на жующую женщину.

Я бы не сказал. Она очень мило расправлялась со своими сосисками. Но приказ есть приказ, и я присел перед ней на корточки.

— Вы сделали очень удачную покупку, — неизвестно чему рассмеялась она. — Немецкий?

— Не знаю.

Я и в самом деле не знал. Импортный, да и только. Тогда она деловито вытерла руки о платок и потребовала:

— Расстегните пиджак.

Я расстегнул. Она бесцеремонно отвернула полу.

— Конечно, немецкий.

Быстро расправилась с эклером и заявила:

— А у меня сейчас истмат.

— Опять удерете?

— Опять удеру.

— Ну и я тогда, пожалуй, удеру.

— Вот и прекрасно, — обрадовалась она. — А то сидеть одной на дневном кино…

Она изобразила на лице смертельную скуку.

Мы смотрели какую-то муру. Смотрела главным образом она. А я — изредка. Сидел, украдкой поглядывал на точеный профиль своей соседки и никак не мог утихомирить свое разбушевавшееся сердце: тук-тук… Как на экзамене по праву.

— Почему вы решили стать юристом? — спросил я шепотом, наклонившись к ней.

— Не юристом, а судьей, — ответила она шепотом тоже, не отрываясь, однако, от экрана.

— Ну — судьей…

— А вы хотели бы меня видеть сереньким инженером среди тысяч других подобных?

— Нет, но… Судей ведь тоже много.

— Судья всегда один. У себя на участке, в районе, в городе. Один, понимаете? Он избирается, а не принимается на работу.

— Кажется, понимаю. Аут Цезарь, аут нихиль. Цезарь или ничто, — пробормотал я, смутившись от собственного нахальства.

— Что вы сказали? — оторвалась от экрана и с любопытством посмотрела на меня.

— Да так… Сказал, что из вас получится отличный судья.

— Вы владеете латынью?

— Да так… Факультативно.

— Скажите что-нибудь по-латыни, — потребовала она. Я подумал. Как странно устроен человеческий мозг: когда не надо — латынь из тебя лезет сама, а когда надо — пустая голова!

— Гаудэамус игитур, ювенес дум сумус!..[3]

И так далее. Два куплета. Хорошо хоть, что в зале было темно и не видно было, как я покраснел. Но Галочка перевода не потребовала.

— Какой красивый язык, — сказала она. — Как звон меди. Вы меня научите говорить по-латыни? А то нас только термины заставляют зубрить.

— Конечно. Но я не знаю как.

— А так же, как учили сами.

— Но я не учил.

Она опять оторвалась от экрана.

— Вы что — вызубрили две цитаты?

— Нет, почему же…

— Тогда скажите по-латыни: «Я рад вас видеть».

— Авэ, Цезарь, моритури тэ салютант! — выпалил я, не задумываясь.

Она посмотрела на меня подозрительно.

— Опять Цезарь? Переведите!

Переводить мне не хотелось: бог знает еще, что подумает! Но такой требовательный тон!

— Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть тебя приветствуют, — пробормотал я так, чтобы она по возможности ничего не поняла.

— Я рада, что вы во мне видите Цезаря, — насмешливо протянула она, убрала свою теплую мягкую ладошку и отвернулась к экрану. — Как же вы учили латынь?

— Читал. Ну и запоминал.

— И все?

— Все как будто.

— Значит, у вас блестящая память. Скажите мне еще что-нибудь. О Цезаре. — В ее голосе проскользнули иронические нотки. — А вы самого Цезаря читали?

— Читал.

Она повернулась, вновь с любопытством уставилась на меня, а потом я опять почувствовал на своей руке ее ладошку.

— А что? — спросила она шепотом и заинтересованно.

— Записки о галльской войне, — ответил я неохотно — еще заставит цитировать на память!

— И что-нибудь помните?

Теперь она смотрела не на экран, а на меня. Пришлось вспомнить.

— Эксиква парте аэстатис реликва Каэзар ин Бриттаниам…[4]

Я ей бормотал «Записки» Цезаря до тех пор, пока на губах не почувствовал ее палец. И сладко-дурманящий аромат духов, от которых у меня в одно мгновение вылетела из головы вся латынь вместе с русским языком. Я осторожно придержал ее ладошку у губ и до конца сеанса с ней, с ладошкой, больше не расставался, бережно перебирая губами ее мягкие, шелковистые на ощупь пальчики…

А потом мы гуляли по городу. Шел мягкий густой снег. Но во мне ни разу не шевельнулся мой долг дворника. Я начисто забыл, кто я, где я и что мне надлежит сейчас делать.

— Ну вот, мы и пришли домой, — сказала она, и только тут я сообразил, что мы стоим около моего подъезда. — Спасибо за хороший вечер. И за латынь, — чуть усмехнулась она.

А я вдруг сообразил, что весь день бродил с девушкой, которую даже не знаю, как звать. Потом, на другой день, от ее однокурсников я узнал, что все ее зовут Галочкой.