Больница размещалась в двухэтажном кирпичном доме в квартале от заводоуправления. Убедившись, что парадный подъезд закрыт «от начала веков», я вошел в ворота, обогнул дом и поднялся на заднее крыльцо. В прихожей за столом сидела девушка. Дежурная. Я предъявил удостоверение, и меня проводили к главврачу.
— Это вы звонили? — Рука у главврача крепкая, уверенная, видно, по специальности она хирург. — Я думала, вы не придете.
— Почему?
— Вы как-то несерьезно отнеслись к заявлению моего больного.
— Гм…
— Вы курите? — протянула ко мне руку главврач. — Если курите — угостите. Мои кончились.
Я достал купленное по дороге болгарское «Солнышко».
— Вы курите такую дребедень? Я думала, следователи могут достать для себя что-нибудь и получше.
— Так думаете не вы одна.
Она закурила, с наслаждением выпустила дым кольцами и представилась:
— Вера Петровна.
Вера Петровна была женщиной энергичной, резкой в движениях, рукава закатаны по локоть… Ну и режет, видно, она своих больных!
— Вас не удивит одно мое признание? — сказала она без всякого перехода. — Дело в том, что написать заявление в прокуратуру Зорянкина убедила я.
Нет, это признание меня не удивило. Я чувствовал, что с этим заявлением что-то неладно. Но что оно написано под диктовку…
— У Зорянкина, — продолжала Вера Петровна, — невроз навязчивых состояний. Знаете, что это такое?
— Немного.
— Больной с головой ушел в свое заболевание, он ни о чем не может думать, кроме этой злосчастной аварии. И я решила, что лучше всего разорвать его невротический круг заявлением в прокуратуру. Ему нужно действие. Я уверена, следствие встряхнет его и поможет встать на ноги.
— Значит, заявление фальшивое? — Я почувствовал, как во мне закипает злость: ну, подождите, я вам покажу, чем должна заниматься прокуратура! — Значит, комиссия права, он сам учинил пожар, а все остальное ему примерещилось на почве невроза?
— Нет, почему, — невозмутимо пыхнула дымком главврач. — У него, кажется, и в самом деле украли кожу.
Кажется?! У меня возникло неодолимое желание трахнуть эту самоуверенную бабу чем-нибудь тяжелым. Да она что, в своем уме?
— Погодите, — очевидно, угадав мои мысли, сказала главврач. — Мы, кажется, взялись не с того конца. А может, вам лучше поговорить с самим Зорянкиным? Или займетесь по порядку — с истории болезни?
— Все равно. Давайте по порядку. История так история.
Я, наверное, говорил с ней грубо. Но хотел бы я знать, как бы вел себя на моем месте даже утонченный эстет Волошевский! Ей, видите ли, кажется…
Главврач вытащила из кипы бумаг и папок на своем столе плотный желтый конверт. На конверте было крупно написано: «Зорянкин Алексей Федорович».
— У него невроз навязчивых состояний, — опять взялась за свое Вера Петровна. — Такого рода неврозы чаще всего возникают из-за травм нервной системы. Реже — из-за нарушений функций внутренних органов…
Она говорила неторопливо, вдумчиво, как будто беседовала сама с собой, пытаясь разобраться в сложной и запутанной болезни. Про меня она, казалось, забыла. Смотрела в окно, курила и методично разбиралась в диагностике невроза.
— В данном случае мы, видимо, как раз и имеем дело с подобной симптоматикой: организм ослаблен, функции внутренних органов нарушены… — К чему она мне все это рассказывает? Я вытащил из конверта историю болезни: «Фамилия… имя… отчество… год рождения…» — Но я думаю, что главная причина даже не в этом. Интуиция мне подсказывает, что больной в недалеком прошлом претерпел серьезную психическую травму… — Психическую травму? Я оторвался от истории болезни и внимательно посмотрел на главврача: почему она акцентировала на слове «психическая»? Странно… — И вот эта-то травма, как мне кажется, и вызвала в его сознании невротическое кольцо. На что он будет годен, когда выйдет из больницы? Костыли, в лучшем случае — палка. Но боюсь — костыли… Вам не хочется увидеть больного?
Такой неожиданный переход!
— Надо, конечно.
— Надо — не то, — сердито перебила меня главврач. — Я хочу, чтобы вы прониклись к больному состраданием.
— Кхм… А вы не путаете, Вера Петровна, следователя с сестрой милосердия?
Она посмотрела на меня долгим изучающим взглядом — не по себе как-то стало.
— Мне кажется, — сказала она, выдержав паузу, — у медицины и правосудия много общего.
— Значит, тюремное заключение — это тоже терапия? — попробовал я пошутить. Но ей моя острота явно не понравилась. Да и мне самому тоже.
— Вы поняли, как в мозгу больного рождается невротическое кольцо?
— Вроде бы понял.
— Медицине известен классический случай невротического кольца, когда собака пытается определить, что ей показывают: круг или эллипс. Сначала собака легко отличает эллипс от круга, в награду получает кусок мяса, но потом эллипс все больше округляют, и наступает момент, когда собака эллипс от круга отличить уже не может. Она отказывается от еды, от лакомств, она не может оторвать взгляда от эллипса, который так похож на круг. Конец этого эксперимента всегда один: собака погибает от невроза.
— Погибает? — Теперь я, кажется, понял, к чему она клонит: аналогия довольно прозрачная. — Вы хотите сказать…
— Я сказала, погибает, — холодно прервала она меня. — Существует в неврозе момент, когда смерть неизбежна.
— Понятно, — пробормотал я озадаченно.
— На чем вы остановились? — протянула она руку к истории болезни.
— Да вот, дошел до места, когда его к вам привезли на «скорой».
Я выдернул из пачки еще одну сигарету, размял, щелкнул зажигалкой.
— Там говорится, что кожа отслоилась до… до…
— До мальпигиевого слоя, — сказала Вера Петровна.
— И ее… эту кожу… Ее нет?
— Она снялась вместе с одеждой.
— Значит, больного привезли к вам… м-м…
— Без кожи. У больного было поражено около сорока процентов кожного покрова.
— Вот оно что!
Теперь мне уже было многое понятно: парня привезли в стерильной простыне, он пришел в себя, узнал, что кожа на ногах снялась вместе с одеждой… Понятно.
— Медицине, — продолжала Вера Петровна прежним нравоучительным тоном, — известна ожоговая закономерность: выживают лишь те, у кого ожогу подверглось не более трети кожного покрова. Зорянкину его товарищи отдали сорок квадратных дециметров своей кожи и около трех литров крови. Мы прооперировали двадцать восемь трансплантантов-добровольцев. Нам удалось отстоять больного. Надеюсь, что удастся, — поправилась она. — Удастся, если с вашей помощью мы разрубим в его сознании невротическое кольцо.
С моей?
— Вера Петровна, — попытался я вразумить главврача, — разве это задача прокуратуры?
Никакой реакции! Сидит, попыхивает сигаретой, смотрит в окно…
— Ладно. Где ваш больной? — встал я со стула, гася сигарету в пепельнице.
— Я вас провожу, — быстро сказала она, тоже поднимаясь. И вдруг приказала: — Сядьте!
Это прозвучало так неожиданно… Я сел в недоумении: что случилось?
Она взяла из моей пачки еще одну сигарету, закурила, отошла к окну.
— Прежде чем познакомить вас с больным, я должна взять с вас одно честное слово, — сказала она, глядя в окно. — Вас это не удивит?
— Только одно? — все-таки удивился я.
— Вы упомянули о краже одежды больного, — продолжала Вера Петровна, не обратив на мое удивление ни малейшего внимания. — Правильно. Для судебно-медицинской экспертизы достаточно предъявить одежду больного…
— А для суда достаточно и выписки из истории болезни, — не очень тактично перебил я ее… — Но почему я должен давать честное слово, не зная, о чем идет речь?
— Речь идет о жизни человека.
— Какого человека?
— Моего больного. А вашего… Как он будет именоваться на вашем…
А! Вот в чем дело…
— Значит, я должен вам дать честное слово, что буду искать его кожу, тогда как пропала одежда? Но зачем вам эта… это.
Я никак не мог подобрать нужного слова.
— Не мне. Больному.
— Ничего опять не понимаю…
— А я думала, что имею дело с…
— Да умный я, черт побери! Умный! Вот вам мое честное слово, только объясните, зачем я должен заниматься глупой игрой в пинкертонство?
— Сейчас объясню. — Она подошла к столу. — Вы поняли, чем может закончиться его невроз?
— Эллипс, похожий на круг?
— Заявление Зорянкина с вами? — протянула она руку.
Теперь я начал догадываться.
— Нет, в прокуратуре. Но я его помню. Об одежде там нет ни слова. Это вы так сформулировали?
Вера Петровна впилась в меня взглядом.
— Нам с огромным трудом удалось переключить его мысли о неполноценности на дело о хищении кожи. Теперь жизнь больного в ваших руках.
В моих?! Теперь в моих руках уже и жизнь ее больного?
— Послушайте… Если это так надо, в медицине я, конечно, профан… Почему вы не переключили его невроз на одежду?
— Одежда? — иронически усмехнулась Вера Петровна. — Какая проза? Кусок обгоревшей тряпки. Кто будет думать, да еще в таком состоянии, с такой формой патологического невроза, о тряпках? Переключить его мысли можно было только на более доминирующую мысль. Если бы вам удалось вовлечь его еще в какое-нибудь дело, более сенсорное… Скажем, об убийстве…
Об убийстве?! Нет, невротическое кольцо определенно у нее самой, а не у ее больного. Дело об убийстве! Рехнулась она, что ли?