Шел мокрый липкий снег. «Дворники» по ветровому стеклу машины метались суматошно и без толку, дисциплинированный шофер-сержант бормотал проклятия этой «гнилой слякоти», а майор Тимчук угрюмо молчал. Я тоже молчал. Было какое-то мгновение там, в девятом классе, когда я вдруг решил: ничего у нас не выйдет с «психологическим экспериментом», провалимся мы с майором. И не только потому, что ребята струсят, побоятся ответственности. За Кружкова боролся весь класс — это ясно. А вот на крайнюю меру, на условие с пистолетом, пошел, очевидно, один. И весь вопрос в том, знают ли об этом условии его товарищи? А может, ничего подобного и не было? Может, мы это с Тимчуком все придумали сами? Версия, версия… Но почему тогда Тимчук такой угрюмый?

Борис Степанович, очевидно, почувствовав мой взгляд, обернулся.

— Обратил внимание, как они ликовали? Ну, когда я им объявил, что Кружкова восстановили? А? Грустная история… За детей мы их считаем, а они — вон какие длинные! Возраст, понимаешь, такой, что с одной стороны — уже взрослые, а с другой… Знаешь, что мне однажды сказал мой Борька? «Англичане, — говорит, — к детям тоже на «вы» обращаются». Видал?

Сержант-шофер хохотнул, покрутив головой от удовольствия.

— Ты чего ржешь? — повысил голос Тимчук. — Ты, Сергей, долго у меня будешь ходить в холостяках? Я тебя скоро в порядке исправительных работ заставлю жениться! Вот тогда будешь знать, почему англичане с мальчишками на «вы»! — разорался Тимчук на шофера.

А мы уже стояли у горотдела. Посмотрел Тимчук с тоской на зеленый двухэтажный дом, где на втором этаже, в правом крыле, у него кабинет, дежурный с бумагами и беспокойный телефонный пульт, вздохнул «охо-хо!» и сказал:

— Не могу. Ничем не могу заниматься. Стоят, понимаешь, перед глазами мальчишечьи рожи… Как орали, а? Снять ее, к чертовой матери, надо — директоршу ихнюю! А ведь не снимут — заслуженная… Охо-хо!

Поднял с рычажков трубку рации, пощелкал кнопкой вызова, подул в микрофон…

— Что вы там — заснули? Как начальника нет на месте, так сонное царство?

В трубке зашипело, затрещало, и вдруг громко, на всю машину разнеслось:

— Так я вас вижу, товарищ майор.

Тимчук озадаченно посмотрел на трубку. Шофер опять заулыбался — на этот раз вежливо, скрывая улыбку.

— Ну и что? — рассвирепел Тимчук. — Какая обстановка в городе?

— Никаких происшествий, товарищ майор, — доложил дежурный.

Тимчук пожевал губами, опять вздохнул и нажал на кнопку:

— Ну, раз никаких… Обедать поехал. Дома буду. А если из седьмой школы будет звонок или что иное — поставить в известность без промедления!

— Есть, товарищ майор.

И снова «дворники» метались по ветровому стеклу суматошно и без толку. Снег шел густо, как в декабре, покрывая дома, дорогу и бульвар белым печально-праздничным нарядом.

— Тебя домой завезти? — не оборачиваясь, спросил Тимчук.

— Да нет… Мне, собственно, надо бы в прокуратуру.

— Ага, — сказал Тимчук. — А сейчас обеденное время. Со мной пообедаешь. Нечего тебе сейчас делать на службе. Дело надо довести до конца.

Ах, вот почему он не хочет отпускать меня! Вместе, мол, заварили кашу с девятым классом… А в прокуратуре меня, возможно, ждет Галочка.

— А может, девятый класс здесь ни при чем? — сказал я, обращаясь скорее не к Тимчуку, а к самому себе. — Ну, боролись, ну, обижены…

— А звонок? — обернулся Тимчук.

— Ну и что? В классе двадцать восемь, а пистолет мог взять один. А теперь, когда дело зашло так далеко… Отмолчится.

— Чего ты запаниковал раньше времени! — разозлился Тимчук. — Идея насчет эксперимента твоя?

— Моя.

— Митинговал с директоршей ты?

— Я.

— Правильно митинговал?

— Правильно.

— Значит, и все остальное правильно! — отрубил Тимчук. — Мальчишкам надо верить. А не умеешь ждать… Ждать — это тоже дело. Может, и важнее даже всяких там митингов.

И мы ждали.

Около четырех Тимчук наконец сдался:

— Гм… М-да. Я этого капитана Николаева… Охо-хо! К нему за помощью, а он… М-да.

— А может, нам еще раз побеседовать с Красковой? — предложил я. — Вдруг прояснится что-нибудь новое?

— Вот и побеседуй! — окрысился вдруг Тимчук. — А с меня этих бесед довольно. Поехали!

Тимчук наш провал с «психологическим экспериментом» переживал, не в пример мне самому, горько и болезненно. Я старался на него не глядеть. И Сергей — шофер, тоже почуяв настроение начальника, вел себя в машине как мышь — тихо и незаметно.

— До свиданья, Борис Степанович, — выбрался я из машины первым. А Тимчук даже головой не качнул в ответ. Рассвирепел. Ну и ну…

Снег падал мягкими легкими хлопьями. Неторопливо покрывал дома, бульвар, улицу… В такой же снегопад, только в декабре, мы возвращались с Галочкой из кино, и она сказала: «Ну, вот мы и дома». Нет, немного не так. А как? Не помню… Неужели она все еще терзает Краскову? Своего «двойника»… За что? За что… Как она сказала? «Надо же выяснить, п о ч е м у  Кружков узнал о санкции на арест заблаговременно». Да, она именно так и сказала: п о ч е м у. Но на самом деле она, конечно, хотела сказать: о т  к о г о… Действительно, от кого Кружков мог узнать о предполагающемся аресте? Не от самой же Галочки… А Тимчук? «Парня об аресте предупредили не они, а кто-то из школы. Уловил? Из  ш к о л ы!..» Но если бы Тимчук знал твердо, что это так, что Кружкова об аресте предупредил кто-то из школы… Он бы сказал, откуда у него такие сведения — конечно же! Значит, у Тимчука тоже только подозрения…

Да, это часто бывает так: накапливаются, накапливаются какие-то слова, фактики, впечатления — сплошная пестрота, сам черт в этой каше ногу сломит, и вдруг включается «автономное существо» и совершенно неожиданно заявляет: «Из  ш к о л ы!..» Недаром Тимчук такой злой и ничем не может заниматься — это у него в голове застряла «заезженная пластинка». По себе знаю: «Пустяки… Пустяки…» Хм… А почему все-таки провалился «психологический эксперимент»? «Я ничего ему не обещала». М-да… Тут где-то у нас осечка. Тут. И чего я разорался на директрису? Как сказал Тимчук? «А ведь не наори Николаев на парня…»

И вдруг, совсем уж не к месту, вспомнилась прошлогодняя… Да нет, года два назад!.. Под Новый год… Я не очень люблю такие встречи — со своими бывшими однокашниками, хотя и не так уж часто они случаются. Тут все дело в том, что я детдомовский. До пятого класса. А потом… Большинство определилось в «фэзэушники» — тогда в Верхней Губе было два ремесленных училища… И лишь небольшая часть была распределена по городским школам. Мне досталась третья, в центре. И в пятом классе детдомовских нас оказалось всего трое…

Да. И вдруг — идет навстречу… А ведь фамилию я его забыл. Правда, учился вместе с ним всего год… «А, страж закона! — кричит, протягивая руку. — С наступающим, чтоб все сбылось…» А потом вдруг: «Слушай, дорогой, напиши открыточку нашей директрисе. Ты понимаешь, бзик, конечно, у старухи, но уважать надо. Что тебе стоит?» — «Какой бзик? Какой директрисе?» — «Да ты что? С луны свалился? — удивляется однокашник. — Весь город знает, что Кира под Новый год украшает елку поздравлениями своих бывших учеников! Представляешь, картинка? Сидит в своей директорской квартире с бокалом шампанского перед елкой… Ха! А вместо игрушек — открытки…» — «Какая Кира? О чем ты?» — «Да ты что? Не помнишь историчку? Ну, которая нам вдалбливала, что науки науками, а история — превыше всего. Забыл?» — «А-а…» — «Нет, ты всерьез забыл? — наседал однокашник. — Ну, брат, это тебе, детдомовскому, совсем уж непростительно. Она за вас горой… Что, не знаешь?» — «В первый раз слышу». — «Ну! — удивился еще больше однокашник. — Однажды она нас так пропесочила за вас, детдомовских… Оставила после уроков да такую речу закатила! Дети героев войны, гордиться должны, что с вами учатся… И все такое. Неужто не знал? Ну так хоть в благодарность напиши ей поздравление с Новым годом!»

И я написал. На школу.

Вот ведь как бывает… А сегодня я на нее наорал. Хотя в принципе и был против. Но только в принципе. И ноги меня сами привели в седьмую школу.

— Ходють тут усякие… Нет директорши! — закричала уборщица, а приглядевшись и, видимо, узнав, сказала чуть помягче: — Дома она. Обедает. Туточки, за угол свернуть надо, а там крыльцо.

Я вышел на улицу, обогнул школу и увидел запорошенное белым снегом крыльцо. И два следа на нем.

Я постоял перед этими следами… Что я ей скажу? И зачем я вообще пришел сюда? А рука между тем сама собой дотянулась до кнопки звонка, где-то в глубине чуть слышно прозвенело, и почти тотчас открылась дверь.

— Я пришел, Кира Серафимовна, принести вам свои извинения за свой совершенно недопустимый тон.

Стоит, сложив руки на груди, смотрит.

— Я даже дважды должен перед вами извиниться, Кира Серафимовна. Вы были моим первым учителем по истории — самому любимому мной предмету. А я… А я забыл ваше отчество. Поэтому и посылал поздравительные открытки к Новому году просто на школу. Директору.

Что-то дрогнуло в деревянном покое ее лица…

— Что вам надо от меня?

— Видите ли, Кира Серафимовна, мы зашли в тупик. Следствие, я имею в виду. Сделали все, что надо… Понимаете, что-то мы упустили. Возможно, какую-то мелочь. Конечно, рано или поздно, но мы разберемся во всем до конца. Однако время… Мы с начальником милиции и так уже взбудоражили всю школу. Но что делать? Вот я и хотел бы посоветоваться с вами: что же мы упустили из виду?

Несколько секунд она размышляла. Смотрела на меня — без эмоций и вообще без всякого выражения — и думала. А потом отошла в сторону, приглашая меня таким образом в квартиру.

— Раздевайтесь.

А в квартире у нее тепло… Ждал обратного? Или просто замерз?

— Садитесь, — пригласила Кира Серафимовна, указывая на диван.

Мы были в небольшой гостиной. Скромная мебель — ничего лишнего, одна стена занята полками с книгами, а вторая… Картинная галерея! Впрочем, скорее уж фотогалерея.

Это были групповые снимки школьников: седьмой, восьмой, девятый, десятый классы. И везде в центре группы — хозяйка квартиры.

— Себя ищете?

Я оглянулся. Нет, никакой иронии. Смотрит на меня спокойно, серьезно…

— Я, Кира Серафимовна, кончал третью.

— А-а… Тогда вас здесь нет.

— Да, я знаю.

— А открытки ваши вот здесь, — указала Кира Серафимовна на большой широкий шкаф, стоявший у окна. Только теперь, приглядевшись, я увидел за стеклом шкафа корешки фотоальбомов. Значит, там она и хранит открытки…

— Много вам пишут?

— Я сама им напоминаю.

Гм… Довольно откровенно. Напоминает о долге? О долге помнить свою школу…

— Так что вы хотели узнать от меня? — напомнила Кира Серафимовна.

— Видите ли, Кира Серафимовна, мы, очевидно, пошли по ложному следу. Мы отработали уже все версии, за исключением одной…

И далее я ей подробно рассказал о телефонном звонке дежурному по городу двадцать седьмого апреля.

— Вы только не обижайтесь, пожалуйста, Кира Серафимовна… — Я виновато развел руками: что поделаешь! Доведись до меня, и мне бы не доставило удовольствия слышать про себя: «Это ведь нечестно, нас обманули!..»

— Это точный текст? — спросила Кира Серафимовна.

Да, конечно. Я старался передать даже интонации. Во всяком случае, с рассказа дежурного по городу.

— Хорошо, — сказала Кира Серафимовна. — Я подумаю.

Я поблагодарил, откланялся…

— А я, кажется, вас помню. Вы у меня делали доклад по истории Древнего Рима.

Я смутился: неужели помнит? Двадцать лет…

А Галочка ждала меня в прокуратуре. Когда я зашел в следовательскую, она сидела за моим столом и что-то читала. Подняла голову, увидела, что это я… Забыл уж, что у нее может быть такое выражение: растерянно-счастливое.

— Валя, — сказала она, улыбаясь смущенно. — Это ведь я писала. Мои протоколы. И ты все хранишь? Я открыла стол… Это ведь мой стол?

— Твой, — справился я наконец с волнением.

— И стол даже мой… Валя, и ты все хранишь? Ты все эти годы обо мне помнил? Странно. Никак не ожидала…

Она еще что-то говорила, какую-то чепуху. Я старался на нее не глядеть. Я боялся на нее глянуть. Боялся, что не выдержу. Вот-вот откажут у меня всякие тормоза. Шесть лет и шесть месяцев… Сколько ж это дней? И ночей… Эксиква парте аэстатис… Когда-то, когда мы в этой комнате оставались вдвоем, без коллег, я подходил к ней, наклонялся, и она меня быстро… Как птичка клевала. А потом трепала рукой затылок: «Какой колючий, какой сердитый…» А сейчас у меня на ногах словно пудовые гири. Только два шага. Нет, три. А она тоже молчит. Смотрит, наверное, и недоумевает: обалдел, что ли? Всего три шага… Она же сегодня утром… Такая теплая, такая мягкая ладошка. И ландышами пахнет… А у меня голос перехватило. Как сейчас. «Я сама…»

— Краскова дала новые показания, — услышал я. И мир перевернулся. Встал на место. Догадалась, что со мной творится? Столько сарказма в голосе! — Теперь она утверждает, что пистолет унесла домой. Чтобы потом, когда поедет в Город, продать на рынке. Очень нуждалась в деньгах.

Я все-таки сделал эти три шага. Нет, два. А на третьем шаге очнулся: продать на рынке? Что за чертовщина?

— Вот, прочти, — сказала Галочка, протягивая мне протокол допроса.

Я взял. Я только мельком глянул на нее, на Галочку… Такая сияющая, такая раззолоченная! А в Верхней Губе она вицмундир не носила.

— Прочти, — сказала Галочка. — Любопытно. Подписала!

Читать я не мог. Но я и так верил, что Краскова подписала. Очередную липу. Совсем потеряла голову от страха. Это бывает. Встречал.

— Ты обедал? — участливо спросила Галочка, и я понял, что она сама еще не обедала, но еще быстрее я понял, что она хочет уйти отсюда. Со мной уйти.

— Нет, — соврал я. — Так, немного. Пойдем?

Галочка засуетилась — даже не похоже на нее. Никогда раньше не суетилась — всегда все делала не торопясь, спокойно, обдуманно. А тут… Сначала папку в стол, потом, выхватив у меня из рук протокол допроса Красковой, — из стола, а папка застряла в ящике, Галочка сердится…

Я помог ей надеть ее модный дымчато-ренуаровский утепленный плащ. Умудрился так помочь, что не прикоснулся. Не знаю уж, как это мне удалось… А Галочка, мельком глянув на меня, усмехнулась. Я понял, что означает ее усмешка: «А раньше ты меня одевал иначе». Да, иначе, раньше все было иначе. Так это было давно… Шесть лет и шесть месяцев.

— В «Металлург» не пойдем, — решительно заявила. Галочка, когда мы спустились с крыльца «дома правосудия» на заснеженную площадь. — Прямо зима. Совсем как…

И прикусила губу.

Но я понял, что она хотела сказать. «Совсем как в тот день, когда мы с тобой удрали в кино… В первый раз, помнишь?»

— Пойдем куда-нибудь в новое кафе. Есть такие в Верхней Губе? Не люблю возвращаться в прошлое. Так и проживешь всю жизнь в прошлом. — Помолчала и закончила нерешительно: — Ты не рад, что я приехала?

— Почему? Конечно, рад.

Фальшиво так ответил — самому себе даже противно стало. И Галочка это поняла:

— Я уеду сегодня ночным. В десять тридцать? Значит, тебе осталось потерпеть меня… — Она отвернула рукав плаща. — Всего пять часов.

Такая ирония в голосе! «Всего пять часов». Всего…

Никакого нового кафе мы не нашли. Да и не искали. И шли непонятно куда и зачем.

— Какой снег… — сказала Галочка. — Совсем как тогда.

В голосе ее было что-то такое, что я, неожиданно для самого себя, вдруг взял ее под руку.

— А раньше ты меня брал под руку не так, — сказала Галочка. Грустно так сказала.

— А как?

— Уверенней. Крепче держал.

Я не знал, что сказать. Но взял ее локоть уверенней и крепче. А потом вдруг вспомнил, что меня ждет Тимчук. Так и прождет до самой ночи — упрямый мужик.

— Галочка, я позвоню Тимчуку?

— Позвони, — сказала Галочка, очевидно, думая совсем о другом.

Я осторожно освободил руку, достал кошелек, нашел монетку, телефонная будка, на мое счастье, была свободна, и телефон работал… А Тимчука на месте не оказалось. И когда я повесил трубку и повернулся, чтобы выйти к Галочке… Галочка была тут, в будке. И было что-то в беспомощной позе Галочки, в ее взгляде такое, что я спросил:

— Замерзла?

Она, не дожидаясь, когда я… Я вдруг почувствовал на щеке ее холодную озябшую ладошку. Она провела… Утром я забыл побриться, Тимчук меня так торопил…

— Колючий, — тихо сказала Галочка и засмеялась. Тоже тихо, счастливо. — Спрячь меня, я замерзла.

И я расстегнул плащ. А снег валил, валил… Стекла-телефонной будки залепило так, что мы вскоре остались совсем одни. И я только молил бога, чтобы никому в городе не понадобилась эта затерянная неизвестно на какой улице телефонная будка.

Потом Галочка вдруг сказала:

— Я ведь сама выпросилась в Губу. Шесть лет терпела, терпела… А тут вдруг вижу, идет страшно знакомая девица. Такая знакомая, что я повернула и пошла за ней. А она шла в приемную прокурора. Там я все и узнала. А как представила, что эта девица… Правда, на меня похожа? Как представила, что она ходит по Губе, а ты ее встретишь… Смешно, правда, Валька?

Очки Галочка сняла. А без очков она, я все помнил до мелочей, была такой… домашней, такой ласковой, такой беспомощной, что…

— Валя, Валя… Какой ты дурачок.

И вдруг, отрезвляя меня:

— Я тебе о муже сказала неправду. Я его замучала: все не так, все мне в нем не нравится. И ходит не так, и говорит не так… «Галочка, — говорит он мне. — Ты нашу жизнь превратила в пытку. Кого ты хочешь во мне увидеть?» Потом сообразил, поехал в Губу — на тебя посмотреть. И еще раз ездил… Как глупо все! А теперь вот я приехала…

Кто-то сильно дернул за ручку будки.

— Занято! — крикнул я.

К моему удивлению, человек исчез. Ушел.

— Занято, — рассмеялась Галочка. — Валька, Валька… Какой ты дурачок! Поцелуй еще раз. Хорошо поцелуй…

А я совсем не к месту подумал о том, что ни разу с тех пор, как Галочка уехала, ни разу никого не целовал. Даже Машу… Но это был единственный раз, когда я вспомнил о Маше…

Совсем стемнело. Сколько ж мы в этой будке?..

— Пойдем, Валя, — прошептала она. — У меня ноги замерзли.

Но еще через мгновение:

— Нет. Не хочу уходить. Поцелуй…

И снова — на ухо:

— Пойдем, Валя…

В гостинице было тихо, сумрачно и необыкновенно тепло. Я открыл номер ключом, который она мне дала…

— Не надо, — сказала Галочка, когда я потянулся к выключателю, и я услышал, как суматошно бьется у меня сердце…

И вдруг колокольным боем загремел на тумбочке телефон. Галочка сжалась, окаменела… Что она мне хотела сказать? Но я уже схватил трубку. Я знал, кто это звонит.

— Да, я слушаю.

— Фу ты, — дохнула на меня телефонная трубка голосом Тимчука. — Весь город обзвонил. Твой начальник уж подсказал, где искать…

— Позвонили дежурному?

— Да как тебе сказать… Сын тут твой у меня объявился. Хочет сделать одно важное признание. — У меня вдруг закачалось перед глазами, поплыло… — Но в твоем присутствии. Послать машину?

— Да, да, я сейчас. Выхожу.