Галочке я ничего не сказал. Да и что я ей мог сказать, когда и сам ничего толком не знал? Так и оставил ее с немым укором во взгляде…

А Сашка у Тимчука был не один.

— Ага, — обрадовался моему появлению Тимчук. — Вот и твой отец. А с этим мальцом тебя надо знакомить? — спросил Тимчук, указывая на круглолицего веснушчатого мальчишку — справа от Сашки.

— Знакомы. Здравствуй, Миша.

— Здравствуйте, дядь Валя.

А когда-то так — «дядь Валя» — меня звал Сашка…

— Так давайте все с начала? — сказал Тимчук, кивая мне на стул возле своего стола. — Кто начнет? Ты, Мишка?

— Пусть лучше Сашка, — слегка покраснел Мишка.

Сашка вздрогнул, посмотрел на меня, потом на Тимчука и очень неохотно, скупо стал рассказывать:

— Я был возле физкультурного кабинета. Тут вышла Людмила Олеговна и стала закрывать кабинет на ключ. Но он не закрывался. Тогда я стал ей помогать. На дверь давить. Но тут прибежал Мишка и закричал, что Людмилу Олеговну требуют к телефону. И тогда Людмила Олеговна сказала, чтобы мы с Мишкой закрыли дверь сами, а ключ ей принесли…

Сашка замолчал.

— Так, так, — подбодрил его Тимчук. — Значит, вы дверь закрыли…

Сашка отрицательно помотал головой: нет.

— Нет? — удивился Тимчук. — Ай-яй-яй… А ну, Мишка, объясни, почему?

Мишка совсем стушевался:

— Я… мы… там…

— Мишка сказал, что в кабинете на столе лежит пистолет. Сам видел, сказал, — пришел на выручку другу Сашка.

— Ага, — сказал Тимчук. — И тогда вы, вместо того чтобы закрыть дверь, открыли ее и прошли в кабинет?

— Мы только посмотреть хотели, — объяснил Сашка. — Подержать.

— А кто же из вас сунул пистолет за пазуху?

— Я, — сказал Мишка, покраснев так, что все веснушки на его круглой, как баранка, рожице стали багровыми.

— Но мы хотели его потом положить на место, — опять заговорил Сашка. — Мишка говорит: «У Вовки…» — Это его старший брат. «У Вовки в пещере есть пачка патронов — у охотников достал. Мы постреляем немного и вернем».

— Так, так…

Тимчук улыбался. А я вдруг Донял, что все это он уже слышал — щадит меня, сын, мол, искал тебя, хотел тебе самому все рассказать. Вот, мол, слушай — рассказывает…

— Сашка не хотел брать пистолет, — решил реабилитировать друга Мишка. — Но тут зазвонил звонок…

— Неправда, — вмешался Сашка. — Это ты закричал: «Идет!»

— И убежал? — сочувственно поинтересовался Тимчук.

— Убежал, — вздохнул Мишка. — Если б знать…

— Ты все знал, — сердито оборвал друга Сашка. — Ты все сразу придумал, как узнал… Как увидел пистолет на столе. И про пещеру, и про партизан — ты все сразу придумал.

— Так, — сказал Тимчук. — Это уже несущественные детали. Значит, вы постреляли… Тринадцать патронов расстреляли?

— Тринадцать, — кивнул Сашка.

— А потом все-таки решили пистолет вернуть?

— Это Сашка решил. Это он спер у нас пистолет, — рассердился теперь Мишка. — Я хотел отдать Вовке пистолет, чтобы он его вернул, нашел будто, а Сашка унес. И мне не говорит куда.

— Я тебе сказал! — огрызнулся Сашка.

— Ага, — обидчиво протянул Мишка. — Только сегодня.

— Ладно, ладно, — остановил препирательства друзей Тимчук. — Значит, ты, Сашка, хотел вернуть пистолет Людмиле Олеговне?

Сашка кивнул: да.

— И куда ж ты пистолет дел?

— Я ее не нашел, — объяснил Сашка. — А тут прибежал Мишка и давай требовать, чтобы я ему пистолет отдал. И еще он так ругался…

— Я не тебя ругал! — выпалил Мишка. — Я Киру Серафимовну ругал.

Сашка упрямо боднул головой приятеля: замолчи!

— Я Мишке сказал, раз Людмилы Олеговны нет, то пистолет надо сдать в милицию.

— Значит, дежурному звонил ты? — ткнул Тимчук пальцем в Сашку.

Но Сашка отрицательно покачал головой: нет.

— А кто?

— Мишка.

— Ага. А ты, значит, с ним согласился: пока, мол, Мишкиного брата в школу не вернут, пистолет не отдавать…

Сашка, проглотив комок в горле, кивнул: да.

— Но почему? — не выдержал-таки роль мецената Тимчук. — Ты бы мог спокойно прийти в милицию, сдать пистолет… Почему ты этого не сделал, а спрятал его в спортзале? — В голосе Тимчука прорвались нотки искреннего недоумения. А Сашка, потупив голову, молчал. Но я-то знал, почему он молчит. И почему он, Сашка, согласился с этим условием приятеля: пистолет не отдавать, пока не восстановят старшего Кружкова. Пока не восстановится справедливость… Однажды во время нашего очередного объяснения с Машей Сашка, все время молчавший, вдруг выпалил: «Уезжай, папа». — «Почему?» — чуть не в один голос воскликнули мы с Машей. «Так будет справедливо», — твердо заявил Сашка и опять умолк, словно окаменел.

— Так было справедливо, Борис Степанович, — не выдержал я и тотчас поймал на себе острый взгляд Сашки. Значит, в точку попал…

— Но почему, почему? — разволновался не на шутку Тимчук. — Какая же это, к черту, справедливость, когда за нее страдает Краскова? Справедливость — это когда все честно. А тут — какая тут честность? Вовка от нас где-то скрывается, родители Вовки и этого мальца, — ткнул Тимчук толстым пальцем в съежившегося Мишку, — рвут на себе волосы от горя… Какая, я хочу знать, тут справедливость?

Но Сашка словно в рот воды набрал. К моему горькому сожалению, Сашка уже твердо, на собственном опыте, знал: справедливость — вещь относительная. Все равно кто-то от самой что ни на есть прекрасной справедливости должен страдать. И тут уж важно принять собственное решение. И Сашка его принял. А приняв, держался своей справедливости до конца. До тех пор, пока не узнал, что Мишкиного брата в школе восстановили… Вот какие пироги, Борис Степанович.

Но Тимчуку я объяснил все это короче и проще:

— А разве справедливым было исключение старшего Кружкова? А разве, Борис Степанович, было справедливым решение Ткачевой выставить лучшего стрелка школы под чужой фамилией?

— А! — крякнул Тимчук. — Мозги свихнешь тут с вашей справедливостью. Разбирайтесь дома — что там у вас за такая сложная справедливость… Поехали за пистолетом, если он еще там.

— Там, — уверенно сказал Мишка. — Я смотрел сегодня.

— Сегодня, сегодня… Тут ваша Людмила Олеговна на минуту отвернулась, а ты уже его цап — и за пазуху, — пробурчал Тимчук, одеваясь. — Знаю я вашего брата: сначала натворите, а потом уж думаете.

Но пистолет был на месте. Впрочем, какое ему там место!

— Вон, — сказал Мишка. — Тряпка торчит. Видите?

Мы с Тимчуком задрали головы и стали смотреть, где же там, наверху, под потолком спортзала, торчит тряпка.

— Тряпка, тряпка, — опять заворчал Тимчук. — Тряпка-то хоть масляная?

— Масляная, — подтвердил Мишка. — Я сейчас.

Но Сашка отстранил друга в сторону, быстро сел на пол, снял ботинки, потом туда же, на ботинки, сбросил свой серый пиджачок и, быстро перебирая руками и ногами, полез по шведской стенке наверх. Вдруг, вырвав у меня невольный вскрик, по самой верхней перекладине, держась за нее одними руками, перебросился на сетку, ограждавшую стекла окон от мячей волейболистов, подтянулся к карнизу и вытащил из-за него серую тряпку. Потом, запустив за карниз еще раз руку, извлек за длинный ствол уже и сам пистолет.

— Кидай! — крикнул Мишка.

— Я те кину! — пригрозил Тимчук. — А ну, лезь сам наверх — возьми у него!

Через минуту у меня на ладони лежал черный тяжелый, с вычурной рукояткой пистолет. Я достал из кармана книжку, нашел номер, который сообщили Тимчуку в ДОСААФе, сверил с выбитым на казеннике… Тот.

— Эх вы, партизаны, — вздохнул Тимчук. — Кто вас научил стрелять-то?

— Сами, — с гордостью ответил Мишка. — Я расспросил у Вовки, как он заряжается.

— Значит, Вовка все же знал, что пистолет у вас?

— Не-е…

И Сашка тоже отрицательно покачал головой: нет.

— А мать ревет? — обратил свой толстый палец, словно ствол пистолета, Тимчук на Мишку.

— Ревет, — понурился Мишка.

— Из-за вас, дураков, и ревет, — пробурчал Тимчук. — Поехали за твоим Вовкой.

Я в недоумении уставился на Тимчука: что за новости? Тимчук покосился на меня, откашлялся… Вид у него был слегка виноватый.

— Ты ж мне сам и подсказал, где он скрывается, — неохотно объяснил он.

— Я? Когда, Борис Степанович?

У меня, очевидно, была такая физиономия, что Тимчук расхохотался:

— Так ты ж мне сказал, что Краскова несет всякую чушь, трижды меняет показания, берет всю вину на себя… На рынке решила продавать пистолет? Охо-хо-хо! Это ж надо придумать… На рынке, а?

И я, зараженный его весельем, невольно рассмеялся: действительно, придумать такую белиберду… Неужели Галочка поверила? У нее был такой вид… И у меня вдруг заныло сердце: Галочка, Галочка… Я представил ее в кресле — одинокую, озябшую, ждущую… А времени уже полдевятого.

— Зачем Красковой так изворачиваться? А? — продолжал между тем Тимчук. — Это ж надо совсем потерять голову, чтоб так завраться.

— Да, да, — подтвердил я машинально, думая совсем о другом — о Галочке, о снегопаде, который уже утихал, о Сашке, который сидел рядом со мной… Ни слова больше не проронил, холодом веяло от моего Сашки. Такая отчужденность… Эх, Сашка, Сашка! Мишка, значит, сообщил, что пари выиграно… Пари! Помню, однажды Сашка проиграл мне партию в шахматы. Но решил, что несправедливо, что я где-то смухлевал. Месяц со мной не разговаривал! Вот ведь какой…

А Тимчук продолжал разглагольствовать: теперь, когда пистолет был у него в сумке, на него вдруг напала такая говорливость!

— Краскову я решил не пугать. Ее эта следователь из области и без нас запугала до смерти. А раз путает показания, значит, есть причина — никуда она от меня не уйдет. Верно? Это дело второе. Главное, вот ты в чем прав, Валентин Александрович: ихняя директриса. Вот кто путал нам с тобой все карты. Но ты ей выложил… Охо-хо! Выложил… На всю жизнь теперь запомнит. А жаловаться не будет — не беспокойся. Этот моментик я утрясу. М-да… А начальству-то надо доложить! — вдруг спохватился он, поднял трубку рации и нетерпеливо запищал кнопкой вызова.

— Алло! Тимчук. Соедините-ка меня с прокурором… Дома, полагаю… Как это нет телефона? Ну, то-то… И — через паузу, во время которой он успел напомнить шоферу, что заставит-таки жениться его в принудительном порядке: — Андрей Всеволодович? Добрый вечер, здравия желаю. Докладывает майор Тимчук. Пистолет школьники вернули. Что? Никак нет: Владимир Кружков к происшествию не имеет никакого отношения. Это дело рук младшеклассников… Ага, оба у меня в машине. И Зайцев, естественно… Да это он и распутал всю историю — я, что ли? Я только присутствовал… Ага, — повеселевшим голосом подтвердил Тимчук. — Вас понял: санкцию на арест будем считать аннулированной. Передам. Спокойной ночи.

Положил трубку, обернулся ко мне и сказал:

— Тебе приказано завтра отдыхать до обеда. Отсыпайся! — подмигнул он мне.

Отсыпайся… Двадцать восемь минут десятого. Неужели уедет? Сколько раз я провожал ее, и каждый раз после проводов вокзал казался мне пустой мусорной корзинкой… «Валька, Валька, какой ты дурачок! Неужели ты до сих пор ничего не понял? Шесть лет и шесть месяцев? Нет, Валька: шесть лет, четыре месяца и четырнадцать дней…» — «Ты опять пишешь в тетрадях: «День без Вальки», «Второй день без Вальки…» — «Я ведь сейчас не пишу конспект». — «А где пишешь?» — «Помню…»

— Приехали, товарищ майор, — сказал шофер.

— Ага, — живо откликнулся Тимчук. Обернулся назад, ко мне, и погрозил пальцем мальчишкам: — Сидеть и не пикать! — И мне: — Пошли, Валентин Александрович, нас, я думаю, уже ждут.

Я выбрался из машины. Ветер утих окончательно, было сыро, бело и тихо. Дома вдоль улицы белели крышами, а в окнах желтели огни.

— Борис Степанович, — окликнул я Тимчука, энергичным шагом направлявшегося к дому. — Это правда, что Сашка сам пришел в милицию?

— А что? — остановился Тимчук. — Недоверие проявляешь?

— Да нет… С Мишкой явился?

— Ах, вот ты о чем! — хохотнул Тимчук. — Гм… М-да… Как бы это тебе поточнее сказать…

— Чего ты крутишь, Борис Степанович? Директриса подсказала?

— Охо-хо! — заохал Тимчук. — Ну и прокуратура! Ничего не утаишь! А Сашка твой сам… Сам пришел.

И Тимчук забарабанил в одно из желтых окон — громко, настойчиво, уверенно…

— Кто там? — раздался испуганный голос.

— Открой, Людмила Олеговна. Поговорить надо, — прогудел Тимчук.

Я прошел первым. Но едва я ступил на крыльцо, как мимо меня с грохотом проскочил кто-то… Что такое?

— Э! — крикнул Тимчук. — А ну без глупостей!

Затрещала материя, короткий вскрик…

— Ах, Кружков, Кружков, — с укоризной, подводя ко мне высокого парня, говорил запыхавшийся Тимчук. — Куда решил бечь? От меня-то? И зачем, зачем? Да если б мне нужно было тебя арестовать, я бы уже десять раз арестовал. Пошли, пошли, мне тут с товарищем следователем кое-что надо уточнить. Пошли.

В комнате нас встретила бледная, испуганная Краскова. А когда она увидела Тимчука, ведущего Кружкова, — закрыла лицо руками.

— Ладно, ладно, — сказал Тимчук примирительно. — Успокойся. Дай ей воды, — подтолкнул он к Красковой парня. — Натворили, понимаешь, глупостей…

— Это все я, — вмешалась Краскова. — Я так боялась, что вы его арестуете…

— А! — отмахнулся от нее Тимчук. — Было бы за что… Так ты мне не ответил, за что тебя исключили из школы, — обратился Тимчук к Кружкову.

— Да знаете, — осмелела Краскова, — Володя — поэт, ну и сочинил такие стихи… Обидные для Киры Серафимовны.

— Частушки, значит, — с удовлетворением констатировал Тимчук. — Ну, ну, послушаем!

А у меня перед глазами… «Знаешь, Валька, так тошно… Иду по улице и все время оглядываюсь: а вдруг ты идешь за мной? Ты всегда раньше ходил за мной хвостиком…»

— Да вы знаете, — робко улыбнулась Краскова, — Володя такой стеснительный…

— Оно и заметно, — подмигнул мне Тимчук. — Может, мне тогда пропеть?

И пропел… Умрешь!

— Это? — деловито осведомился Тимчук.

— Это, — слабо улыбнулась Краскова.

— А где патроны взял? — круто повернулся Тимчук к Кружкову, покрасневшему до кончиков ушей. — Эге… Покраснел? — удивился Тимчук. — А частушки классом пели?

— Классом… — промямлил Кружков.

— И никто не краснел?

На это ответа не последовало.

— Так где же ты патроны взял? — вернулся к своему вопросу Тимчук.

— Купил.

— Ага… Ну, мы к этому вопросу еще вернемся — у кого ты там покупаешь или обмениваешь на ножи эти патроны… Нож сам делал?

— Сам.

— Хороший нож, — одобрил Тимчук, однако одобрил так, что Кружков вновь заелозил руками по карманам. — А пещера зачем?

Кружков пожал плечами.

— Да так… Детство. В партизан играли.

— Ишь ты, — покрутил головой Тимчук. — Взрослый… Пороть тебя, взрослого, надо за такие штучки! Мать все глаза проревела… Поехали, лично сдам на поруки! При мне пусть отец спустит с тебя штаны да выпорет! Взрослый! — разъярился Тимчук. И Красковой: — А ты тоже хороша. Учишь быть честными, а сама так завралась… Ух, моя бы воля!..

Мы с трудом разместились на заднем сиденье: я, Сашка, братья Кружковы… Мишка, увидев брата, не выдержал, выскочил из машины и с разбегу головой ему в живот… Без пяти десять. Неужели уехала? Где-то в центре города мелькнула телефонная, занесенная снегом будка. Я попросил Тимчука остановиться. Тот удивился, пошевелил бровями, но промолчал. Удержался от вопроса.

Я выскочил из машины, будка, конечно, другая… Справочное не отвечало долго, долго… Потом я вспомнил, что телефон у меня где-то записан в книжке, нашел книжку, перелистал, с трудом разбирая буквы и цифры… Есть. Но телефон молчал.

— Так бы и сказал, — проворчал Тимчук, — что телефон нужен. Вот ведь телефон! — ткнул он пальцем в рацию.

Сначала завезли братьев Кружковых. Тимчук пробыл у Кружковых минут десять. Вернулся довольный. Долго, пыхтя, устраивался на своем сиденье. Потом вызвал по радио дежурного по городу, выслушал рапорт, дал пару «цу» — ценных указаний, и только после этого обернулся ко мне:

— Ну, что вы там притихли? Боишься, Сашка, что отец тебя выпорет? Жаль, добрый у тебя отец, а надо бы тебя за такие штучки пороть беспощадно… Так куда? Домой? А может, ко мне? Вишневочку ты, Валентин Александрович, так и не попробовал? По-моему, в самый раз теперь отведать, а?

Десять двадцать девять… Часы на приборном щитке светятся так ярко… Со стороны вокзала вдруг донесся низкий раскатистый гул сирены тепловоза. «Ты всегда жил в каком-то чудовищном мире! Ты никогда не хотел считаться с реальностью! Твоя доброта настолько же абстрактна, насколько и нелепа! Ты… ты… варвар!»

— Так куда поедем, Сашка? — смертельно уставшим голосом спросил я Сашку.

— Домой, — ответил Сашка. — Мамка ждет.

— Домой, Борис Степанович, нас ждут.

Лекс… юрис домицили…[39] Человек без дома… про нуллис[40]. «Нет, Валик… Я уж тут доживу. Что птица без гнезда? Кукушка. Все тут, в этих стенах… Дети разлетелись, а дом… Он всегда тут. Со мной. Вот если б Алеша не уехал… Корни порвал он, Валик. А корни у него… тут остались. Дома…»

А колеса вагонов стучали по стыкам все быстрее, быстрее, а я бежал, бежал за вагонами… А колеса вагонов все сильнее, сильнее выстукивали старую полузабытую лесенку о том, что счастья нет, и счастье ждет у наших старых, наших маленьких ворот.

— Вот ваш дом, — сказал Тимчук.

— Спасибо, — солидно поблагодарил Сашка. — Мы пойдем.

И мы пошли: Сашка впереди, а я чуть сзади. Домицили…

«Всем известно, как твердо он верил всегда, что родился и родил сыновей под счастливой звездой: несмотря на непрекращавшиеся заговоры, он смело заявлял сенату, что наследовать ему будут или сыновья, или никто. Говорят, он даже видел однажды во сне, будто в сенях Палатинского дворца стоят весы, на одной их чашке — Клавдий и Нерон, на другой — он с сыновьями, и ни одна чашка не перевешивает. И сон его не обманул…»