— Ты подал отличную мысль, — энергично жестикулировал толстой короткопалой ладонью Тимчук. — Поговорить с родителями этого самого Кружка. Вот Латышев!.. — Тимчук выругался. — Раз десять с Кружковыми разговаривал, все дотошно выяснил, а что надо — мимо ушей. Да и мимо глаз.

— Так что же вы выяснили?

Голова у меня была тяжелой, спал часа два — не больше, спасибо Тимчуку — разбудил, заехал, и все время перед глазами лицо Маши: устало-покойное, словно после тяжелой болезни, потухший взгляд и красная ленточка на волосах… Ни черта не понимаю, о чем говорит Тимчук!

— Не знают они, куда парень их скрылся, всех родственников обошли.

— Ну и что?

— А то, что парня об аресте предупредили не они, а кто-то из школы. Уловил? Из  ш к о л ы! — подчеркнул Тимчук последнее слово и голосом и жестом.

— А! — проснулся я окончательно. — Вот оно что…

— Думаешь, директриса нас водит за нос?

Тимчук так и впился в меня взглядом. Почти угадал майор Тимчук: я как раз отчетливо представил Киру Серафимовну за столом в учительской — седые, высоко подстриженные волосы, отложной воротничок… Нет, не это главное. Главное в том, что она мне тогда сказала — в учительской? Приподняла со стола сухую, тонкую руку и царственно-брезгливым жестом указала на снятую телефонную трубку: «Из милиции…»

А я? Я поблагодарил ее… «Ты меня благодаришь, Валентин Александрович?» — это мне сказал Тимчук — из той самой телефонной трубки. А я? Что-то там было, несущественное, а потом… «Поднял я тут своих на ноги, вытряс, можно сказать, из них душу…» Тут я что-то сказал Тимчуку в ответ, а он мне… «Пустяки. Был один, говорят, звонок дежурному, костерил директрису этой самой образцовой школы, где ты находишься…»

— Оглох, что ли, Валентин Александрович? — обрел я наконец слух. — Что это с тобой — не выспался? Серый, смотрю, какой-то…

— Да, недоспал. А что за звонок был дежурному насчет директрисы седьмой школы?

Тимчук уставился на меня в недоумении.

— Гм… Гм… — промычал. — Да мало ли кто к нам звонит? — И задумался: — Гм…

Но тут его размышления перебил писклявый зуммер, и на пульте замигала красная лампочка. Тимчук не глядя протянул руку, взял трубку, нажал на нужный клавиш…

— Майор Тимчук у аппарата!

Зычный голос у Бориса Степановича — в коридоре, наверное, слышно. Как же этот телефонный звонок дежурному вылетел у меня из головы? И главное — когда он был? Судя по реплике Тимчука — уже после пропажи пистолета, зачем бы ему тогда мне говорить об этом?

А Тимчук, сбавив голос, отвечал уже по-военному:

— Здравия желаю! Никак нет, пока не арестован… Так точно, у меня находится!.. Есть, будет исполнено.

Волошевский, — понял я. Меня разыскивает. Да и пора явиться — «полдесятого…»

— Гм… — гулко прочистил горло Тимчук. — Вызывает начальство.

— Я догадался.

— Один пойдешь?

— А вас приглашают?

— Да так, не поймешь, — уклончиво ответил Тимчук, и я понял, что приглашали, но не настойчиво, а Тимчуку идти не хочется.

Я поднялся, прошел к вешалке, натянул плащ. Чувствовал я себя скверно, словно с похмелья, а в голове все вертелась и вертелась, словно заезженная пластинка, реплика Тимчука: «Пустяки. Был один, говорят, звонок дежурному… Пустяки…»

— Так кто из ваших разговаривал с этим самым, по поводу директрисы седьмой школы?

— А ты думаешь, серьезное? — вопросом на вопрос ответил Тимчук, и я понял, что он не знает, с кем из дежурных говорил тот о Кире Серафимовне. Забыл Тимчук, забыл…

Шел дождь. Холодный, с порывами ветра. Даже не верилось, что вчера уже было так тепло — хоть в костюме гуляй. А сегодня, того и гляди, снегу натянет. Пока перешел площадь Памяти павших, продрог. А площадь-то метров сто…

Не раздеваясь, прошел сразу в кабинет к Волошевскому. Но оказалось, он в прокурорском кабинете, а это было безошибочным признаком, что у нас важные гости. Значит, Галочка уже здесь. С чем она пришла?

Они беседовали. Мило так, изящно… О трудных подростках. Об ожесточении нравов. О мерах превентивного характера…

— Вот, — протянул мне папку-скоросшиватель — объемистую, надо сказать, — мой шеф. — Знакомься и заканчивай. Галина Андреевна проделала за нас с тобой поистине титаническую работу. Удивляюсь! Восхищаюсь!

Я в общем-то — тоже: столько допросить за два дня!

— У тебя есть какие-нибудь соображения по этому делу? — деловито осведомился Волошевский.

Я встряхнулся — заставил себя встряхнуться. Я понимал, как много сейчас значит мой точный ответ. Но что я мог противопоставить «железной» аргументации Галочки? Один лишь невыясненный звонок дежурному горотдела? «Опять эмоции вместо фактов, — поморщится Волошевский. — Краскова дала новые показания, фактически не отрицает, что прежним заявлением прокурору области пыталась выгородить себя…» — «Значит, взяла всю вину на себя?» — «Степень ее вины, я надеюсь, ты установишь сам…» — «Значит, двести восемнадцатая прим?..» — «А ты как думаешь?»

— Я считаю, что с арестом Кружкова надо повременить. Да, я понимаю, что все улики против него: организатор бандочки, участвовал в соревнованиях, последний, кто видел и держал в руках пистолет, скрылся от ареста… Но это же все, согласитесь, косвенные улики — ни одной прямой! Показания свидетелей, перекрестные допросы… Убеждает, впечатляет, да! Может, и судей даже убедит…

— Не понимаю, — перебил меня Волошевский. — Если даже для суда убедительно…

— Неубедительно! — не выдержал, взорвался-таки. — Неубедительно прежде всего потому, что никакой бандочки не существует — натяжка лейтенанта Латышева и его активистов. Неубедительно потому, что об участии исключенного девятиклассника Кружкова в качестве подставного лица знало чуть ли не полшколы. Директриса во всяком случае точно знала. И не только знала, но и дала понять, что в случае успеха команды с участием Кружкова она, возможно, пересмотрит свое прежнее решение и вернет исключенного в школу. Скажите, зачем в этом случае Кружкову идти на кражу оружия? Он же рвется вернуться в школу!

Волошевский помрачнел. Сидит, насупившись, барабанит пальцами по столу… А Галочка? Впервые за весь разговор я посмотрел на Галочку. О, боже! Такая саркастическая, такая убийственная улыбка!

— Откуда у вас, Валентин Александрович, такие сведения?

И тон — под стать улыбке. Эх, Галочка, Галочка…

— Тимчук допрашивал родителей.

— Но это же заинтересованные лица! — воскликнул Волошевский. — Как они могут дать объективные показания?

— Могут. Родители убиты горем, они потеряли сына — неужели это трудно понять? Кстати, они не знали, что выдана санкция на арест их сына, он из дому исчез раньше.

— Ну и что?

А это уже Галочка. И в голосе заинтересованность…

— А то, что родители сами обратились за помощью в милицию — помочь найти их сына.

— Ну и логика!

А это — Волошевский. И через пять минут такого обсуждения мне вторично, на этот раз уже тоном приказа, было сказано:

— Знакомься и заканчивай. Кружков не мог провалиться сквозь землю. Выяснить адреса всех родственников, приятелей. Мы не можем в этой ситуации медлить ни минуты: преступник вооружен, отлично стреляет, характер тебе известен. А в отношении Красковой… Ваше мнение, Галина Андреевна? Можно ей инкриминировать двести восемнадцатую прим?

Галочка передернула плечами.

— Я должна ее еще раз допросить.

— Новые соображения?

— Да. Надо же выяснить, почему Кружков узнал о санкции на арест заблаговременно.

И вновь саркастическая, на этот раз мимолетная улыбка-усмешка.

— Значит, вы сегодня еще не уедете?

В голосе Волошевского вежливое любопытство. Сегодня? У меня что-то дрогнуло внутри, а может, и на физиономии, и мгновенно все — и Тимчук со своим загадочным звонком, и властная мама-директриса седьмой школы, и даже отчаявшаяся Маша, — все вылетело из головы. Что случилось? Она же еще два дня должна быть в Губе… Муж затребовал назад? Дознался, куда его… Я так и не подобрал нужного слова, на языке вертелось «благоверная», но по отношению к Галочке это слово было явно «не тово». Я во все глаза, не стесняясь, смотрел на Галочку, я чувствовал, что она ощущает мой взгляд — вся подтянулась, зарделась (вот что удивительно!) слегка даже…

— Я утром звонила домой — приступ у мамы прошел. Поеду ночным поездом. Муж меня встретит. Я хочу все-таки понять эту Краскову: почему она так завралась? Даже сейчас у меня такое чувство, что она что-то по-прежнему скрывает. Городит одну ложь на другую. Если вы ничего не имеете против, я еще раз побеседую с ней, ну, возможно, и со свидетелями.

— Конечно, ради бога, Галина Андреевна!

И властным жестом Волошевский приказал папку передать Галочке.

Из всего монолога Галочки я уловил лишь два слова: «домой» и «муж». И все встало на свои места. Но через мгновение неожиданно всплыл глупейший вопрос. Даже не вопрос, а вопросик: в какой же она «домой» звонила? Если у мамы приступ, а мама у нее сердечница, — то при чем тут муж? А если она звонила мужу, то…

— Какие у вас планы на сегодняшний день?

Только тут я сообразил, что мы с Галочкой стоим в приемной, а на нас с нескрываемым любопытством смотрит секретарша Ирочка. Галочку она знает понаслышке, а теперь вот — вся внимание… Ах, ах! Чем все это кончится?

— Меня ждет майор Тимчук. — Тимчук меня не ждал, но я надеялся, что, пока меня терзал мой шеф, дежурного, которому звонил  н е к т о  из седьмой школы, Борис Степанович уже нашел. — Мы с ним должны переговорить с директрисой седьмой школы. — Об этом мы тоже не договаривались, но я не сомневался, что Тимчук меня в этой затее поддержит. — Кажется, все.

А Галочка еще чего-то ждала. Смотрела внимательно… Да слушала ли она вообще меня? И еще тут эта Ирочка… Я осторожно взглядом показал на дверь: выйдем отсюда, ради бога! Галочка поняла, чуть-чуть усмехнулась, оглянулась на Ирочку, ожгла ее таким испепеляющим взглядом, что та… Да ничего, кажется, с этой Ирочкой не произошло. Но зато мы с Галочкой оказались в полутемном коридоре вдвоем. Стояли, я курил, а Галочка внимательно рассматривала, какого цвета панель в этом самом коридоре.

— Дай закурить, — попросила она вдруг.

Я дал.

— Когда ты уезжаешь? — вырвалось у меня против воли.

— Ночным, — тотчас откликнулась Галочка.

И опять томительное молчание.

— А ты… скоро от Тимчука вернешься?

Это уже не выдержала Галочка.

— Не знаю. Мы хотим с ним уговорить директрису на один психологический эксперимент. — Это было опять вранье — ни о чем таком мы с Тимчуком не договаривались, эта идея насчет «психологического эксперимента» у меня родилась только сейчас, но Галочка на мою идею не обратила ни малейшего внимания — словно и не слышала. — Школа образцовая, а сами не замечают, что патриотизм у них фальшивый. Краскову уволили только за то, что та не захотела петь фальшиво. Как же: всех заставила петь в одну дуду, а тут нашлась какая-то девчонка-физкультурница и давай поучать, что так нельзя, что у детей нужно воспитывать честность, что честь школы и честность — вещи несколько разные…

Никакой реакции! Но я же говорю о Красковой! И вдруг, останавливая меня, как всегда — Галочка права, завелся я, — мягкая, даже сквозь пиджак и рубашку теплая Галочкина ладошка легла на мою грудь.

— Хорошо. Иди.

Повернулась и быстро пошла в глубь коридора. А я… А я, ошеломленный и почему-то пристыженный — такой искренний, такой беспомощный жест!.. Да и голос — тоже… я стоял окаменевший, стоял и смотрел, как легко, почти не касаясь пола, уходит, уходит от меня Галочка в глубь полутемного коридора…

И весь день, а день был тяжелый, суматошный, я жил с ощущением на груди мягкой и теплой ладошки. И аромата ландышей. Эксиква парте аэстатис…

Тимчук бушевал:

— Вот, полюбуйся! Весь горотдел поднял на ноги! Все, до последнего сержанта, в городе знают, что я сам!.. Сам, черт побери! Сам веду дознание по седьмой школе, ищу этот распроклятый пистолет, за которым приехал из области следователь по особым делам… Я — сам! — вылавливаю даже не слова, а запятые из рапортов своих сотрудников о седьмой школе, а тут такая информация!.. А ну, повтори все точно! — рявкнул обессиленный от ругани Тимчук и рухнул на стул. — Все точно чтоб!

И капитан Николаев, то и дело вытирая вспотевшее лицо огромным синим платком, даже, возможно, сам того и не замечая, детским, каким-то на срыве петушиным голосом повторил весь диалог:

— Это милиция?

— Да, капитан Николаев, дежурный по городу!

— Товарищ капитан, помогите нам!

— А что у вас случилось? Кто это говорит?

— Ученик седьмой школы. Нас обманули. Так нельзя. Это нечестно.

— Кто тебя обманул?

— Директорша. Она сказала, что отменит приказ об исключении…

— Чего ты мне морочишь голову?

— Я не морочу! Нас обманули! Все знают, что Володю должны были вернуть, вся школа знает. Он поэтому и пошел на соревнования, потому что ему сказали, что он снова ученик…

— Послушай, малец, я тебе что — гороно?

(Очевидно, у капитана Николаева было легкое дежурство и благодушное настроение: обычно дежурные такие звонки в милицию обрывают на полуслове.)

— Дяденька… — Тут Николаев попытался изобразить всхлипывания. — Послушайте, это ведь нечестно, нас обманули!

— Слушай, малец, положи трубку на место. Не занимай аппарат и линию.

— Дяденька!..

Тут Николаев выдержал паузу — очевидно, так оно и было: почувствовав в голосе дежурного нотки угрозы, мальчишка замолчал. Но он еще надеялся, даже угроза не заставила его положить телефонную трубку.

— Повесь трубку на место! — прикрикнул Николаев.

И тогда мальчишка выпалил:

— Ну и… Тогда вы никогда не найдете, что ищете!

Капитан Николаев, закончив вытирать лицо, спрятал платок в карман и с ожиданием посмотрел сначала на Тимчука, а потом на меня.

— Слыхал? — покачал головой Тимчук. — Мальцы обращаются за помощью в милицию, а мои дежурные… А с чего ты, капитан, кстати, взял, что малец костерил директоршу? Так ведь раньше докладывал?

— Так, — подтвердил Николаев. — Ругал ведь: обманула всю школу.

— Так какого ты лешего, капитан, не доложил сразу о пистолете?

Капитан Николаев обиженно заморгал глазами:

— Борис Степанович, но откуда ж я знал?

— Он прав, — поддержал я капитана. — Звонок-то был двадцать седьмого апреля. А пистолет мы начали искать два дня назад.

— Прав, прав, — пробурчал Тимчук. — Можете быть свободны, капитан Николаев. И впредь помните: мелочей в нашем деле не существует! Все фиксировать в журнале дежурного!

Капитан вышел.

— Видал его, — пробурчал Тимчук, выбираясь из-за стола. — Свое дело знает, а что касается остального… Трын ему трава.

Половицы под грузным телом майора скрипели жалобно, тягуче, а Тимчук бурчал, бурчал… Запищал на пульте зуммер, замигала лампочка, следом вторая, Тимчук протянул руку, казалось, не прерывая шага, на ходу, подхватил трубку, буркнул: «Нет меня!» — и бросил на место.

— Так что будем делать? Шантаж?

— Но почему шантаж, Борис Степанович? Скорее уж условие.

— Ишь ты — условие! — покрутил головой Тимчук. — А ведь не наори Николаев на парня… Ну, я ему это условие припомню! — погрозил он в пространство толстым пальцем — неизвестно кому: капитану Николаеву или мальчишке. — Условие… Шантаж, а не условие!

— А может, все-таки поговорить с Ткачевой? — осторожно подбросил я свою идею Тимчуку. — Что у нее там произошло с Кружковым? Сначала исключила, а потом…

— Ага! — обрадовался Тимчук — тоже, видать, думал об этом же. — А потом, понимаешь, поставила условие: выступишь на соревнованиях отлично — верну в школу. Так? Так.

— А команда заняла второе место, — поддакнул я Тимчуку.

— Все равно слово надо держать! — взорвался он. — Поехали.

И мы поехали.

Странно, но у меня было такое ощущение, что Кира Серафимовна нас ждала. И была готова и к встрече, и к разговору. Довольно прохладно, но все же любезно пригласила раздеться, указала затем на толстые кресла по бокам своего стола — мне направо, Тимчуку налево, тем же любезно-прохладным тоном справилась, как у нас идет следствие…

— Спасибо, Кира Серафимовна, — поблагодарил я ее. — Нам вот опять ваша помощь потребовалась… — И запнулся: таким неприязненным она одарила меня взглядом! Уф! — М-да… Вот, прошли мы с Борисом Степановичем по школе… Огромный труд. — По школе мы, правда, с Тимчуком прошли довольно быстро, по коридору главным образом, Тимчук заставил меня засунуть нос лишь в один класс — доменного производства, как гласила табличка на дверях. — Просто техникум, а не общеобразовательная школа. Много ваших учеников идет на завод? Заводская администрация, наверное, вам страшно благодарна… Помогают хоть? — И на этот вопрос, я чувствовал, ответа не получу. — М-да… Школу вы свою любите — это по всему заметно. Да и учителя, я это по своей жене сужу, — такие патриоты!..

— В чем я должна оказать вам помощь? — холодно перебила меня Ткачева.

Я откашлялся. Ну и сверлит взглядом!..

— Видите ли, Кира Серафимовна, следствию стали известны следующие обстоятельства. В начале четвертой четверти из девятого класса был исключен Владимир Кружков. Мы бы хотели знать, по какой причине.

— За непристойное поведение, — быстро, не раздумывая, ответила Ткачева. — Еще есть вопросы?

— Так. И тем не менее Кружков выступал на стрелковых соревнованиях за школьную команду… С вашего разрешения?

Этот вопрос Кира Серафимовна игнорировала.

— Более того, — начиная злиться, продолжал я, — вы ему обещали, если он выведет команду на первое место, вернуть его в девятый класс. В школу.

— Вопросы исключения и восстановления учеников решает педсовет, — холодно, бесстрастно отрезала Ткачева.

— Не будем, Кира Серафимовна, играть в английский парламент, — потерял я всякое терпение — ну и… железобетонная свая! — В интересах дела, следствия вы должны немедленно отменить приказ об исключении Кружкова и объявить об этом в девятом классе.

Секунду-две Кира Серафимовна внимательно, изумленно даже изучала мою физиономию. А потом отчеканила:

— Я вам уже сказала, что подобные вопросы решает педсовет. — Помолчала немного и добавила не без злорадства: — С каких это пор прокуратура взяла на себя функции педсовета?

— А с каких это пор вы считаете возможным идти во имя славы школы на подлоги? Да еще заключать при этом дичайшее пари!

— Какое пари? — удивилась, но лишь слегка, Кира Серафимовна. — Я никогда в жизни и ни с кем не заключала никакого пари.

— Заключали! Если не пари, то сделку. Грязную причем сделку! — сорвался я все-таки. — А в ответ на вашу сделку — и с Кружковым, и с совестью, как хотите, — мы получили условие: еще одно пари, еще одно условие: или вы будете честно выполнять свои обещания, вообще будете вести себя по отношению к ученикам честно, или…

— Что «или»? — повысила тон Кира Серафимовна. — Угрозы тоже входят в функции прокуратуры?

— Это нам угрожают! Нам, а не вам! Пистолет украли в школе для того, чтобы таким образом добиться справедливости! Вот чем обернулось ваше невыполненное обещание. Вообще все ваше отношение к ученикам!

Я сорвался — я это понимал. Но, черт побери, у кого хватит выдержки на эту железобетонную сваю? Синэ ира…[38] Нет уж! Я выложу ей все, что думаю. Все понимает, все знает, а поди ты!.. Никакого она не заключала пари… Вот кому надо предъявить двести восемнадцатую прим!

— Все вы отлично знаете. Знаете даже о том, что вашей преподавательнице…

— Бывшей, с вашего позволения, — ввернула-таки Кира Серафимовна.

— Да, к сожалению, тоже бывшей. Разве вы не знаете, что Красковой грозит предъявление статьи о хищении оружия? Знаете. И это вас устраивает отличнейшим образом. Устраивает потому, что она, Краскова, — бывшая. А следовательно, к школе, к ее чести, не имеет никакого отношения. Даже лучше, что Краскова сама у себя украла этот злосчастный пистолет! Личное дело — отнюдь не общественное. А что все это ложь от начала до конца — это вас не беспокоит. И вы прекрасно знаете, что это ложь. Больше того, вы знаете, догадываетесь уж точно, что пистолет украли в отместку вам, вашей…

Кира Серафимовна вдруг поднялась. Теперь она возвышалась надо мной — бледная и гневная. Сейчас она мне укажет на дверь…

— Валентин Александрович, кхм, кхм… — Тимчук притворно закашлялся. — Здесь, как я догадываюсь, не курят.

Я глянул на Тимчука, потом перевел взгляд на свои руки. В одной сигарета, во второй наготове зажигалка. Когда успел? Допекла-таки меня эта Кира Серафимовна!

— Извините. С вашего разрешения я покурю в коридоре.

А Тимчук уже, видно, давно подмигивает мне: успокойся, выйди в коридор, ради бога. Чего расшумелся? Разве этим ее проймешь? Ее надо бить фактами. Не покушайся ты, ради бога, на честь школы — инфаркт еще, чего доброго, хватит старуху. Трупом ляжет во имя этой чести — неужели не понимаешь?

Понимаю. Сдали нервы. Может, и бессонная ночь виновата… Синэ ира… Тацит, конечно, прав. И в этом случае тоже прав. И если тебе за этот разговор «по душам» влепят выговор — прими как должное. Но черта с два я отступлю! Выполнишь, голубушка, условие. Выполнишь. Иначе я… А что я иначе? Какую в кодексе найдешь статью для оценки действий этой директрисы? Нет такой статьи. Что хорошо для школы — то простительно для меня. Вот ее мораль.

Дверь директорского кабинета распахнулась, и оттуда вывалился багровый Тимчук.

— Ух! Ну и баба… — схватил он меня за рукав, увлекая по коридору. — А ты тоже хорош: расшумелся, как на профсоюзном собрании. Пошли, пошли, где-то здесь должен быть девятый… Только чур! Говорить на этот раз буду я. Хватит с тебя, еще и в классе устроишь митинг. Договорились?

— До чего вы договорились с Ткачевой?

— Как до чего? — Тимчук вдруг хихикнул — дико так, нелепо хихикнул. — До истины и договорились. А как же? Что она — царь и бог? На все, дорогой, есть управа, даже на Ткачеву. А ты как думал? С такими надо не шуметь, с такими надо разговаривать тихо, спокойно. Тринадцать пуль куда ушли? Не знаешь? Вот и я не знаю. Так ты что, думаешь, я позволю, чтобы стрельба велась и дальше?

Майор остановился так резко, что я толкнул его.

— Ну, ну… — сказал Тимчук. — Ты того: соразмеряй вес. Я выше всяких категорий… А ведь урок истории. Ах, ах! Придется подправить историю — ничего не поделаешь!

И с этим, еще раз погрозив мне — молчи, не митингуй! — Тимчук вошел в класс. Я следом. Увидев майора, а многие, видимо, знали Тимчука в лицо, весь класс дружно встал, а учительница — пожилая, в старомодных круглых очках — растерянно сказала:

— Извините… Вы к нам?

— К вам, к вам, не ошибся, — пророкотал Тимчук, подавая ей руку. — Это вы нас извините. Нам тут надо одно объявленьице сделать. Разговорчик небольшой с вашими питомцами. Разрешите?

Учительница растерянно пожала плечами. А Тимчук уже шел вдоль парт.

— Садитесь, садитесь, ребята. Здравствуйте. Мне представляться, я думаю, не надо… Все знают, кто я есть?

— Знаем! — прокатилось по классу.

— Очень хорошо, — пророкотал Тимчук. — А это, — повернулся он ко мне, — следователь из прокуратуры. Валентин Александрович Зайцев. Между нами говоря, отличный следователь, и то, что я вам сейчас скажу, — он должен был сказать вам сам. Да-а… А что-то вы не в полном составе? Кружкова, смотрю, опять нет? Почему?

По классу пронесся рокот:

— Исключили… Выгнали… Несправедливо…

— Ничего не понимаю! — развел руками Тимчук. — Как так? Только что мы были у вашей директорши, она так восхищалась вашим Кружковым, такой, понимаешь, отличный спортсмен, стрелок… Сказала нам, что педсовет, учитывая его такие несомненные достоинства, отменил свое прежнее решение… А он, понимаешь, прогуливает?

Что тут началось! Крик, гвалт, объятия…

— Победа! Ура!..

Тимчук, посмеиваясь, наблюдал за разбушевавшейся стихией. А потом, наклонившись чуть, стал о чем-то шептать на ухо учительнице, и та сначала немного испуганно, а потом тоже улыбаясь кивала ему в ответ. И это перешептывание начальника милиции с учительницей подействовало на класс сильнее всяких окриков. Крики стихли, ребята позанимали свои места за партами — сидят, с удивлением и ожиданием наблюдают, как начальник милиции бормочет что-то такое развеселое их историчке.

— Ага! — выпрямился Тимчук. — Тишина и порядок налицо. Тогда слушайте, что я вам скажу. Вы ребята умные, вам, я думаю, не надо объяснять, зачем мы с товарищем следователем приезжали в школу… Не для шуток, верно? А я вообще, должен вам признаться, не понимаю шуток, когда речь идет об оружии. Хотя бы и о спортивном. Все равно стреляет. Я понятно излагаю?

Тишина. Могильная тишина.

Тимчук потоптался у учительского стола, покряхтел и вдруг суровым, не терпящим возражений тоном закончил:

— Чтоб сегодня же пистолет был сдан мне лично. Если боитесь ответственности за кражу, можете прислать с пистолетом девочек.