Так вот от кого мне знакома эта кличка — Кружок! От Сашки…

Когда Иван умирал, а скончался он на рассвете, у него вдруг наступило какое-то необъяснимое просветление — словно миновал тяжелый, затянувшийся на восемь месяцев кризис. Я был у него вечером — заехал из прокуратуры — и был сражен его видом: Иван лежал на высоко поднятых подушках, поседевшие за время болезни волосы были причесаны, а черные, ввалившиеся глаза смотрели на меня спокойно и с легкой усмешкой. Горькая, конечно, эта была усмешка, но я давно уже не видел его иначе как полуоглохшим от морфия!

— Садись, — сказал Иван, указывая на стул. — Знал, что заглянешь. Ты всегда приходишь в дни, когда Машка приводит Сашку. Я это давно заметил. Тут, в больнице, от безделья многое начинаешь замечать такое, что раньше пролетало как шелуха от семечек. Сегодня вот смотрю, а Сашка лобастый! Упрям будет, упрям. Хлебнем мы с ним горя. Пять лет видел перед собой, а не замечал, что лобастый. Сегодня пригляделся, а парень-то бодливый! Вот какие дела, Валя. Тут главное не упустить момент, когда рога начнут расти: пилить под корень! А в больницу не попал бы, так и не разглядел бы, что парень-то бодливый, под прицелом держать надо…

Вот — отросли первые рожки!

И вдруг вспомнился страшно неприятный вечер, когда Маша из меня всю душу вытрясла из-за Сашки. Это было с месяц назад, как раз в весенние каникулы. Каникулы для нас — вообще наказание. Маша целыми днями на работе, для учителей в седьмой школе каникул не существует, наоборот, они в эти дни трудятся там до седьмого пота, и все по этой самой модной ныне профориентации — лекции, встречи с работниками завода, переделка классов… У меня тоже, естественно, никаких каникул — вот Сашка и предоставлен самому себе с утра и до вечера. А вернувшись в один из таких каникулярных вечеров домой, как обычно около восьми, я обнаружил, что Маша носится по комнатам и обкусывает себе ногти. Когда Маша начинает кусать ногти, то это значит, что она уже потеряла голову. И тут надо срочно предпринимать меры: оставив все дела и мысли, заниматься решением проблемы. Во-первых, выяснилось, что Маша вернулась домой около трех, а Сашки нет дома; во-вторых, Маша уже дважды, если не четырежды обошла все дворы в округе и дома всех его приятелей, но никто Сашку не видел и ничего о нем не слышал; в-третьих, в карьере в этот день подрывали чересчур опасные, подмытые весенними ручьями борта, и не надо быть Машей, чтобы представить себе, какое это событие для мальчишек вокзального поселка. Ну и все остальное. Я тоже, естественно, не сомневался, что всю отпалку Сашка проторчал поблизости от карьера, но чтобы он мог пробраться через цепь ограждения?! До этого могла додуматься только Маша. И оказалась права.

Сашку уже к ночи привезла теща на «таксе́».

— У тебя нет сердца! — кричала Маша на мать. — Две копейки, чтоб вызвать такси, у тебя нашлось, а нам позвонить — нет? Знаешь, что мы тут с ума посходили, мне и в голову не могло прийти, что он у тебя сидит, а ты его поишь чаем, «таксу́» ждешь… Сердца у тебя нет!

Галина Васильевна, обидчиво поджав губы, отмалчивалась.

— Дак такса долго не шла, — наконец обронила она. — И телефон три двушки проглотил. Где я тебе их наберу, двушек?

Когда Маша наконец чистого и сонного перетащила Сашку в постель — я сообразил, почему она его засунула под душ: Сашка с головы до ног перемазался в глине. Беглый осмотр верхней одежды Сашки убедил меня, что я был прав. Правда, Галина Васильевна постаралась как могла — вычистила и отмыла и пальто, и шапку, и сапоги — вот что она делала: чистила и сушила Сашкину одежду, а не «таксу́» ждала! — но все равно до конца отмыть и отчистить Сашку не смогла. А глина-то была желтой, из карьера.

— Значит, отпаливал? — прошел я к Сашке, изо всех сил притворявшимся спящим. — А потом струсил и убежал к бабушке? — Сашка даже захрапел от усердия. Но я знал, чем его разбудить. — Так, так. Значит, завтра я на начальника рудника должен буду наложить наказание: не обеспечил охрану, во время отпалки в карьере оказались мальчишки… Статья двести четырнадцатая, часть первая. Лишение свободы до одного года.

— Он не знал, — тотчас проснулся Сашка. — Он не виноват.

— Чего не знал? Что вы в карьере?

— Никто не знал, — обошел мой второй вопрос Сашка. И снова «уснул». Решил, что сказал мне все, что надо.

Тогда я этому признанию Сашки, что он был в карьере во время отпалки, особого значения не придал. Вернее, не то чтобы не придал, а… Все дело было в Маше. На другой день, воспользовавшись отсутствием Маши, я все же выудил у Сашки, что он попал в карьер до отпалки, что он видел, как закладывали заряды, но на другой стороне, поэтому и решил переждать отпалку, но тут пришла Маша, и я испугался, что она догадается по Сашкиной физиономии, о чем я его допрашивал с пристрастием. И я допросы о карьере прекратил, устроив, однако, головомойку начальнику рудника. Но тот клялся и божился, что сам лично проверил всю зону оцепления, что даже мышь не могла проскочить, а о мальчишках и говорить нечего. «Путает что-то ваш сын, фантазирует», — уверенно заявил начальник рудника, и его любезно подчеркнутое «ваш сын» сработало безотказно — знал, чем остановить мой гнев. Был бы чужой ребенок… А тут — завтра же пойдут по городу разговоры: «За сына-лоботряса готов в тюрьму посадить». Или что-нибудь в этом роде.

И второе помню, что меня тогда остановило: весь карьер просматривается как блюдце — каждый камень виден. Может, и в самом деле приврал на этот раз мой честный Сашка?

Не врал мой честный Сашка: теперь-то я знал, где он скрывался во время весенней отпалки. И не один ведь скрывался.

— Подвезти домой? — еще раз вздохнул Тимчук. — Охо-хо!

— Да тут рядом, — отказался я. — Дойду.

— Ага, — согласился Тимчук. — Ходить полезно. Когда пешком ходишь, в голове проясняется.

И уехал, захватив с собой лейтенанта Латышева и активиста Тюфякова. Вторая свидетельница ушла раньше, когда мы с майором возились в пещере. На прощание Тимчук сказал:

— Если что прояснится — звонить? Дело-то скверное, кажется…

— Конечно, звоните!

— Но ты особенно не расстраивайся. Что-то тут не вяжется. Ну, с этим устным приложением…

— Да нет, вяжется… — совсем как Тимчук вздохнул я, правда, без «охо-хо!»

Домой я возвращался окраиной.

Теплый, даже жаркий вечер быстро холодел и темнел. И так же быстро, по мере того как я выстраивал все факты «по ранжиру», темнело и холодело у меня на душе. У меня с Сашкой сложились вполне нормальные человеческие, как мне казалось, или приятельские, как считала Маша, отношения. Во всяком случае, насколько я помню, нотаций Сашке я не читал никогда, и вся моя воспитательная работа сводилась к тому, что я выслушивал Сашкины рассуждения, одобрял, что хорошо и правильно, а Сашка уж сам делал нужные выводы. Да еще — шахматы. За партию в шахматы Сашка готов был даже грязную посуду мыть — самое ненавистное для него занятие. Маша злилась, что я спекулирую на Сашкиной страсти, что Сашка должен все делать по дому из чувства долга, а не за шахматную приманку, но я как-то все это пропускал мимо ушей, у меня в душе все время жила какая-то непоколебимая уверенность, что с Сашкой у меня все нормально. Эта уверенность поддерживалась не только шахматами, за игрой в которые Сашка, сам, возможно, того не подозревая, рассказывал мне обо всем на свете, но и тем очевидным обстоятельством, что — «дядь Валя» очень скоро превратилось в «папу Валю», а затем просто в «папу». За Иваном же сохранилось старое: «папка». Эти метаморфозы в Сашкином лексиконе Машу в свое время потрясли не меньше, если не больше меня самого. «Боже, Валя, да он в тебе просто души не чает, — ахала Маша. — Это ведь такое счастье, я просто не знаю даже, как тебе благодарна, ты ведь для него как свет в окошке, он давно уже так, папой тебя называет, но за глаза, когда с приятелями говорит, а я ведь слышала, но думала, что это он про Ивана так, а выходит, что это он про тебя, вы ведь оба следователи, я просто не знаю, как я счастлива…» Когда Маша волнуется, она говорит длинными очередями, без точек. А потом вдруг Маша стала повторять, что с Сашкой творится что-то неладное: «Он меня, Валя, не слышит, я ему говорю, а он стоит, а у самого мысли где-то за километр, я на него злюсь, а он мне знаешь что в ответ? «Опять двоек своим первоклашкам наставила?» Я уже третий класс веду, а он все моих учеников первоклашками зовет, а у меня на душе, Валя, такое творится, ведь вижу, что Сашка отчуждается, а в чем дело — понять не могу, хотя догадываюсь, что это переходный возраст, он уже давно запрещает мне купать его, сам моется, Валя, переходный возраст… А тебе он за шахматами тоже ничего не говорит — что это с ним?» А Сашка в последнее время к шахматам вдруг потерял прежний интерес… Иногда вдруг загорится, но играет помалкивая… Неужели Латышев прав? Другие интересы?

Особенно отчужденным Сашка становился, я это чувствовал, когда на Машу накатывал очередной «стих». В такие дни Маша металась по квартире, часто плакала — в одиночестве, в ванной, но иногда сил на маскировку у нее не хватало, и тогда она уже срывалась по-настоящему, не стесняясь даже Сашки. «Я знаю, знаю, — сжав виски ладонями, — бормотала она, обращаясь не столько ко мне, сколько, как я догадывался, к Сашке. — Ты живешь с нами из сострадания, из-за Ивана, ты просто добрый, а любишь ты…» — «Маша! — обрывал я, начиная терять терпение и выталкивая из комнаты Сашку. — Опомнись!» — «Я дура, да?» — ее рыхлое от слез лицо передергивала болезненная гримаса. «Маша! Постыдись Сашки!» — «А Сашка, мой сын единственный, он должен все знать, все равно рано или поздно мы с ним останемся вдвоем, я это знаю, твоя доброта к нам ужасна, как пытка, ты даже не представляешь, как мне плохо с тобой, я ведь не умею играть в шахматы, я не знаю, что у тебя на уме, но зато я точно знаю, что ты живешь с нами из сострадания, а сам все время думаешь о Галочке…»

В этом месте, при упоминании о Галочке, у меня мгновенно отказывало терпение, а с ним и всякие тормоза, я вскакивал и убегал в другую комнату. Маша, если бывала в запале, схватив Сашку за руку, пыталась прорваться следом, но чаще расширенными от страха глазами провожала меня до двери, а потом уходила отревываться в ванную. А умывшись и кое-как приведя себя в порядок, она возвращалась, останавливалась у порога и долго и нудно извинялась за свое дурное настроение. «Я отвратительная баба, знаю, — говорила она громким шепотом, все больше повышая голос. — Я знаю, только не сердись, пожалуйста, прости меня за откровенность, я так виновата перед тобой, что отняла у тебя Галочку…» — «Маша! Сколько можно?» — «Прости меня, Валя, но я ничего не могу с собой поделать, она была такая красивая, я так хорошо помню ее лицо, а как посмотрю на себя в зеркало…» — «Маша!» — «Извини, Валя, но мы должны с тобой как-то договориться, я так больше не могу жить…» — «Маша!» — «А Сашка тебя так любит, так страдает, когда я ему говорю, что нам с ним придется жить вдвоем…»

Единственное спасение у меня в таких случаях — уезжать в командировку. Но, во-первых, не всегда ведь можно уехать в район, когда тебе надо; а во-вторых, Сашку с собой ведь в командировку не заберешь, значит, ему-то Приходится выслушивать все это. Но Сашка — мужественный парень: никогда, ни разу он даже словом не обмолвился о том, что ему в мое отсутствие, потеряв голову, наговаривала мать. Только замечал, что с каждым разом он все неохотнее садился со мной играть в шахматы. Сашка, Сашка… Чтобы не пугать Машу, я все эти годы, с тех пор как мы поженились, любыми способами избегал поездок в Город. «Почему ты отказался ехать в областную прокуратуру? — наседала в таких случаях на меня Маша, а у самой уже губы мелко подрагивают, а у самой уже стеклянный блеск в глазах… — Я хочу Галочке сделать подарок, она так любит кожаные вещи, а у нас в универмаге появились литовские сумочки, она такие обожает, я помню, так ты разрешишь мне потратиться, отвезешь ей от меня…»

А Галочка, так и не дождавшись подарка от Маши, приехала сама. И все теперь так запуталось… Как она сказала? Там, в железобетонном тире: «Вчера ходила по улицам… Почему ты убежал от меня? Это же просто неприлично!..» Хотя… Сегодня у нее званый обед у «пома» Волошевского. Высокоинтеллектуальная беседа о праве и долге, море французского обаяния…

Ах, Галочка!.. Зачем она приехала? А послезавтра уедет домой. Д о м о й… Наконец-то у нее появился  с в о й  дом. И даже с мужем. И даже с личной машиной. Как хорошо, прекрасная маркиза!..

Но и у меня ведь есть свой дом! «Валя, я готова разбиться в лепешку, только бы тебе было дома хорошо и уютно, я знаю, у меня мещанский вкус, но я так хорошо чувствую, что тебе нравится, а что нет, что я все постепенно заменю так, как тебе нравится, ты только не стесняйся, ты мне прямо в глаза говори, что у меня плохо в доме, я ведь хорошая хозяйка, только я теряюсь от того, что не знаю, что тебе нравится, а мне так хочется, чтобы у тебя все было красиво, опрятно, знал бы ты, какое мне наслаждение доставляет стирать твои белые рубашки, я так тобой любуюсь, когда ты в чистой рубашке, отглаженный весь, следователь должен вызывать у всех уважение даже внешним видом, что Ивану было все равно, а тебе так идут модные галстуки, и вообще, когда ты дома, у меня так хорошо на сердце, что я готова все в доме вымыть и вычистить заново, даже Сашку вымыть, но он злится, он себя считает уже взрослым, но ему тоже нравится чистый, опрятный дом, он тоже мечтает о таких же галстуках, какие ты носишь, и вообще — это просто здорово, когда у человека есть свой дом, который ему по душе, где можно отдохнуть и почувствовать себя человеком…»

А дома меня ждал сюрприз.

— У нас гости, — объявила Маша, едва я открыл дверь в квартиру.

Против ожиданий, Маша была в шерстяном платье, в котором мы с ней показываемся на праздники, она этим вязаным платьем очень дорожит; против ожиданий, Маша держалась молодцом, была даже чуть подрумянена, а волосы перехвачены чуть повыше лба так красящей ее красной лентой…

— Вот как? — удивился я не столько гостям, сколько Машиному виду. Удивился и обрадовался: «Уф! Неужели пронесло? Бывает же везение…»

Но через секунду я удивился еще больше. А может, и обрадовался. Гостям. Точнее — гостье.

— Тася? Какими ветрами?

Тася Комкова, немного смущенная, чуточку растерянная, поднялась мне навстречу из кресла и неловко, лодочкой, протянула ладошку.

— Извините, Валентин Александрович, за непрошеное вторжение. — На Тасиных щечках явственно округлились симпатичные ямочки. — Я вчера еще не знала, что вы будете заниматься делом Люси Красковой. Она моя подруга. — Тася говорила какими-то чересчур правильными, словно заученными фразами, отчего в ее речи слышался иностранный акцент. — У Люси случилось большое несчастье, но я надеюсь, что все кончится благополучно. А сегодня я узнала, что ей грозит обвинение в хищении огнестрельного оружия. Люся называла мне статью Уголовного кодекса, но я забыла…

— Хищение огнестрельного оружия? — поразился я. — Что за новости? Откуда? — Двести восемнадцатая статья?

— Да, — подтвердила Тася, — Люсе грозит эта статья. По-моему, из нее вторая часть.

— Вторая? — окончательно опешил я. — С чего вы взяли?

— Ей об этом сегодня сказала следователь по особым поручениям из областной прокуратуры. Это правда, что по этой статье грозит заключение на десять лет?

Я стоял перед Тасей словно оглушенный: вот это Галочка! Да она что — с ума сошла? Двести восемнадцатая прим?! Да, правильно, в этой статье есть упоминание о том, что она распространяется и на лиц, которым оружие выдано для служебного пользования или на хранение… Но это же дичь, выходит, Краскова украла пистолет, у самой себя?! Дичь! Что у них там произошло? Я оставил Галочку с Красковой в тире около пяти, в шесть Галочка так или иначе должна быть уже в прокуратуре у Волошевского… Что у них там произошло за этот час очных ставок?

— А ну, рассказывайте мне все по порядку, — усадил я Тасеньку в кресло, а сам, в нарушение собственного же правила, закурил в гостиной.

Но Тасеньке, как очень скоро выяснилось, рассказывать было нечего. Весь ее рассказ уложился в пять-шесть аккуратных, стилистически безупречных предложений:

— Люся запуталась, и следователь заставил ее написать новое заявление. Люся написала, что пистолет она в школу не приносила. А свидетели-школьники подтвердили, что пистолета в физкультурном кабинете, когда они чистили винтовки, не видели. Отсюда следует, что пистолет Люся либо потеряла по дороге из тира в школу, что совершенно невероятно, так как ее в школу сопровождала вся стрелковая команда, либо утаила и передала или продала пистолет какому-то третьему лицу.

— Третьему лицу? — удивился я.

— Да, — подтвердила Тасенька. — Следователь установила, кто это третье лицо. Свидетели показали, что Люся с ним связана дружескими узами. На основании этого следователь сделала вывод: Люся должна отвечать на суде по двести восемнадцатой статье.

— Вот оно что! — присвистнул я от изумления. — А кто же это таинственное третье лицо, с которым гражданка Краскова связана дружескими узами? Впрочем, — сообразил я в следующее мгновение, — я, кажется, знаю, о ком идет речь… Кружков? Девятиклассник… То есть бывший девятиклассник Кружков?

— Да, — сказала Тасенька. — По распоряжению следователя Володю должны арестовать, но его пока не могут найти. Следователь считает, что Люся пистолет передала ему.

— На каком основании?

— Люся утаила от следователя, что Володя Кружков принимал участие в соревнованиях по стрельбе. Он очень хороший стрелок, был включен в команду еще до исключения…

— И за кого же он выступал? — удивился я. — Мы проверили весь состав школьной стрелковой команды, не было там никакого Кружкова!

— Володя выступал под фамилией Варнакова.

— Она что — с ума сошла, ваша подруга? Мало ей подставных лиц на соревнованиях, так она еще этот факт утаивает от следствия? Час от часу не легче…

Так вот почему этот нагловатый юноша в расцвете лет отвечал на Галочкины вопросы так витиевато, с ухмылочкой! Врал. Чувствовал же я, что скрывает, юлит этот Варнаков. А ушел долговязый типус с допроса — Галочке не сказал ни слова. Эх ты, следователь Зайцев! Прошляпил «шляпу»… А что теперь делать? Выходит, мы оба — и Галочка, и я сам — вышли на этого Кружкова с двух сторон. А Тимчук сомневается: «А может, погодим брать Кружка? Ничего ведь пока не натворил парень…»

Я подошел к телефону, набрал номер Тимчука.

— Зайцев, Борис Степанович. Всю ночь решил сидеть?

— А что прикажешь делать? Кружков-то сгинул, сукин сын! — проревел Тимчук в трубку. — Хорошо, если сбег без пистолета. А то ведь знаешь, как он стреляет, любовался его десятками в партизанской пещере?

— Но ты же с арестом решил погодить, — напомнил я ему его же собственное решение.

— Э, что я! Кроме меня есть еще и прокурор.

— Волошевский дал санкцию на арест?

Я уже ничему не удивлялся.

— Принял к исполнению, — вздохнул Тимчук. — А что прикажешь делать?

— Кому поручил арест?

— Да Латышеву — кому еще? Сидит теперь в засаде. А что высидит… А я вот жду.

— А кого еще собираешься брать?

— А кого еще? — удивился Тимчук. — У тебя что — есть дополнительные сведения?

— Я о санкции говорю.

— А-а… Да мне и Кружка… Охо-хо! Уйду я, к чертовой матери, из милиции. Вот найду пистолет и уйду. Надоели мне эти санкции — хуже горькой редьки. Кружка пока приказано взять.

— Понятно. Езжай домой, Борис Степанович. Ничего ваш Латышев не высидит.

— Ты так думаешь? Охо-хо! Вот и я так же думаю. Знать бы мне только, что без оружия затаился этот Кружок… А то ведь, дурная голова, такое натворит сгоряча!

— Лишь бы Латышев не натворил…

— О! В корень смотришь, Валентин Александрович. Поеду-ка я, сниму Латышева от греха подальше с поста…

— И поговори с родителями Кружкова. А утром встретимся. Хорошо?

— Добре, — обрадовался Тимчук. — Но, чур, перед твоим начальством ответ будем держать вместе. Договорились?

— Договорились.

Я положил трубку на аппарат и вернулся к Тасеньке.

— Так почему же Краскова пошла на подставное лицо? — вопрос я задал чисто риторически, я уже довольно много знал и о седьмой, образцово-показательной школе, и о ее заслуженном директоре… Но мне было интересно услышать ответ на этот вопрос и от других — от подруги Красковой прежде всего.

Тасенька посмотрела на меня озадаченно — на этот вопрос ответа заготовить не успела.

— А разве она могла поступить иначе? — с удивлением ответила наконец Тасенька на мой вопрос вопросом.

— Но почему, почему? — наседал я на нее.

Тася явно колебалась. Перевела взгляд с меня на Машу, стоявшую у окна и весь мой «допрос» не проронившую ни слова, потом снова посмотрела на меня растерянно…

— Знаете, Валентин Александрович, я ведь только практикантка. Я плохо знаю Киру Серафимовну, наговорю еще чего-нибудь плохого. Может, на ваши вопросы о школе ответит лучше Мария Семеновна?

Теперь мы оба с ней уставились с ожиданием на Машу. А Маша, не удостоив нас взглядом, равнодушно пожала плечами: надо, мол, так отвечу.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Тасенька. — А то я могу наговорить такого… Так я могу идти?

Она встала, аккуратно оправила платье… Какая славная вдовушка! Неужели у нее так никого и нет? Странно, при встрече с такой миловидной вдовушкой глаза можно потерять, а вот поди ты — одна.

— Да, конечно! Спасибо за рассказ о вашей подруге.

Я проводил Тасеньку в прихожую, подал ей пальто.

— Так вы разберетесь теперь? — спросила она на прощание. — Не передавала Люся пистолета Кружкову, я это знаю точно. Пистолет у нее пропал в школе, понимаете?

— Понимаю, Тасенька, понимаю. Спокойной ночи.

— До свиданья, — сказала Тасенька. — Так я могу сказать Люсе, что вы правильно разберетесь в ее деле?

— Конечно! Даже обязательно скажите. Только пусть она больше следствие не запутывает. Пусть говорит только правду.

— Спасибо вам, — улыбнулась Тасенька. — Мы вам так благодарны.

— Пока не за что. До свиданья.

Я вернулся в гостиную. Маша стояла все в той же равнодушно-усталой позе — ждала меня.

— Ну что ж, Маша, — сказал я, опускаясь в кресло, еще хранившее тепло нашей гостьи. — Расскажешь мне, почему Краскова пошла на подставное лицо?

Маша тяжело вздохнула, закусила нижнюю губу, еще раз, теперь уже как-то иначе — с ожесточением, что ли? — вздохнула, прошла к столу, открыла сумочку и вынула из нее вчетверо сложенный белый лист бумаги. Развернула и протянула мне:

— Я была сегодня у судьи. Ты должен от себя написать такое же, тогда наше дело разберут вне очереди.

У судьи? Дело? Я с недоумением, чувствуя, как вдруг противно заныл затылок — это у меня бывает от переутомления, взял лист, поднес к глазам, строчки прыгали, Маша всегда пишет аккуратным, каллиграфическим почерком, чтобы понимали первоклассники, а тут все вкривь и вкось… «В нарсуд г. Верхняя Губа… Прошу Вас развести меня с гр. Зайцевым Валентином Александровичем, бывшим моим мужем, так как дальнейшая совместная жизнь с ним невозможна. Причина: он любит другую женщину». И подпись: «М. С. Телегина».