Можно, конечно, допустить, что свихнулся заявитель, но… главврач?!

Кофе с бутербродами я проглотил, не заметив.

— Ты куда? — спросила Галочка, когда я совершенно машинально от дверей гастронома повернул к автобусной остановке.

— На завод. То есть… В больницу!

Фу ты, заговариваться стал.

— Зачем? — удивилась Галочка.

— Да там… — Я не знал, что ей сказать. «А теперь у него украли и кожу». Бред какой-то! — Один больной прислал заявление…

— Обедаем вместе? — перебила она мои объяснения — слово «заявление» объяснило ей все, подробности ее не интересовали.

— Конечно, вместе! Разве я без…

Но Галочка начеку: молниеносным движением прикладывает палец к губам — вокруг тьма каких-то теток с сумками, а Галочка не выносит, когда я начинаю говорить о нас с ней при посторонних.

— Значит, обедаем вместе, — подвела итог нашему разговору она. — Я жду.

«Я жду» она сказала таким голосом!.. У меня сразу же пропала охота куда-то там ехать. Но ехать все же надо, и я потащился на автобус в скверном настроении. Что за жизнь? Все время приходится перешагивать через собственные желания… «Более наглого преступления…» — попытался я переключиться на дела… Хм. Голос у главврача был вполне нормальный, чуть злой даже. «Интересно девки пляшут!» — сказал бы в этом случае Телегин. У него пропасть всяких таких присказок. Вот с кем бы посоветоваться. Да вид у него уж больно кислый.

До больницы можно, конечно, добраться и пешком — пять-шесть кварталов. Но мороз! И не одному мне холодно — автобус трещит от пассажиров. Едва забрался — повис на ступеньках, с двух сторон стиснутый мужиками, от которых за три версты разит сивухой и кислой капустой. Сивуха — еще куда ни шло, но капуста!.. Ненавижу квашеную капусту — кто ее придумал?

…Подхоз расплачивался с детдомом за наш труд всегда одним — квашеной капустой. Завозили ее к нам в огромных, казалось, навеки провонявших кислятиной бочках, по первому санному пути, и с того времени до следующих заморозков мы никуда не могли деться от одуряющего запаха квашеной капусты. Щи — на первое, тушеная капуста — на второе, и морковный кисель — на третье. Иногда, обычно по воскресеньям, тушеную капусту заменяли пирожками из той же кислой капусты…

Война уже закончилась, войны мы, естественно, не видели, но фашистов представляли себе хорошо — в виде бочек из-под квашеной капусты, громоздившихся на хозяйственном дворе. (А ведь эта квашеная капуста нас кормила… Хм.) И вот, отлично зная все это, тетя Тася тем не менее каждый вечер рассказывала нам на сон одну и ту же сказку: «Жила-была на белом свете добрая-добрая капустка…»

А следователем я стал из-за тети Таси. Странно, двадцать лет уж прошло, а все помнится до мельчайших деталей…

Тетя Тася протапливала печи и приезжала для этого из Зорянки к нам дважды: утром, когда мы были еще в постелях, и вечером, когда мы собирались ложиться спать. Утром она приезжала с первым рабочим поездом, всегда точно в семь, а в полвосьмого мы вылезали из-под одеяла делать физзарядку — в комнате было уже тепло и проветрено.

Однако в то утро нас подняли на полчаса позже, а голландку, ворча и потихоньку матерясь, растапливал конюх Николай. И мы поняли, что случилось что-то страшное.

Однако весь ужас случившегося мы осознали вечером, когда тетя Тася, приехавшая все же на вторую топку, отправила нас спать без сказки. «Да идите же!» — в сердцах закричала она и вдруг рухнула на табуретку возле голландки и зарыдала в полный голос:

— Ох, родименькие! Ох, миленькие! Что же я теперь буду делать? Чем же я вас теперь буду кормить?

Этот плач был таким страшным, что мы все как один вернулись от кроватей к голландке и обступили тетю Тасю плотным молчаливым кольцом. Она еще долго плакала, то перебирая «родименьких-миленьких», то шумно сморкаясь в подол юбки. А мы стояли и ждали.

— Ну, чего стоите? — сказала тетя Тася, отплакавшись. — Чего вам от меня надо? Сказку? Не будет сегодня сказки.

А мы стояли и ждали. Никто не проронил ни слова. И тогда тетя Тася сказала:

— Вчерась, когда я ушла от вас, у станции меня ограбили.

Станция узкоколейки была от нашего детдома в двух кварталах, старенький деревянный домик, такой домашний, такой тихий — откуда там взялись грабители? И еще, я помню, очень удивился: а чего грабить у тети Таси? Беднее ее никого нет в нашем детдоме. Даже мы, «бедные рахитики», как называла она нас, и то одеты были лучше, я это хорошо помню.

Наверное, так думал не я один, потому что мы продолжали стоять и молчать. И тогда тетя Тася, поняв, видно, о чем мы думаем, сказала:

— Карточки отобрали. Шесть карточек. Мою и пять детских. На хлеб карточки… Ой, милые, ой, родимые, как же теперь-то жить?

Что такое хлебные карточки, мы знали. От нее же, тети Таси. Она всегда ими так дорожила, так боялась их потерять… «В прорубь тогда», — объясняла она нам свой страх за карточки.

Мы постояли еще немного и стали расходиться по своим кроватям. В ту ночь я понял, что могу ненавидеть.

На другой день за ужином я свой хлебец незаметно спрятал под рубашку. Я только отщипнул корочку — уж больно тошно было пить морковный чай без корочки хлеба.

Когда тетя Тася вошла к нам вечером, мы все сидели вокруг голландки. Все восемнадцать «бедных рахитиков». Мы ждали ее. И когда она вошла, мы встали.

Обычно мы вставали, если входил воспитатель или учитель. Няни, а тем более истопницы такой чести от нас не требовали. Но тетю Тасю в тот вечер мы встретили стоя. Однако она ничего не заметила.

Она прошла сквозь нас, присела на табуретку, открыла дверцу. В лицо пахнуло теплом от еще не остывших углей. Против обыкновения, тетя Тася не взялась за кочергу, а несколько минут сидела перед открытой дверцей поникшая, с бессильно повисшими руками. Потом она вздохнула, засунула в печь несколько поленьев, подложила стружки и подожгла. И снова, забыв закрыть дверцу, сидела у огня поникшая. И тогда я понял, что надо действовать. Я вынул из-за пазухи хлебец без корочки и положил тете Тасе на колени. И вслед за мной то же самое сделали еще тринадцать моих братьев. Только у четверых не хватило силы воли продержать хлебец за пазухой до прихода тети Таси.

Она не сразу сообразила, что это мы ей кладем на колени. А когда увидела — заплакала. Тихо, беззвучно, давясь слезами.

В тот вечер мы опять легли без сказки. Когда она, сорвав с головы платок и завернув в него хлебцы, вскочила на ноги, мы поняли: торопится накормить своих пятерых. И мы не стали ее удерживать. Только спросили:

— Нашла их милиция?

— Нет, родименькие, — печально покачала головой тетя Тася. — Где уж их найдешь! Я и сама-то их не разглядела. Ну, ложитесь спать, а я уж пойду, не обессудьте, родименькие.

В тот вечер я решил стать милиционером…

— Заводоуправление, — объявила кондукторша.

Я протиснулся к выходу. Что это у меня сегодня не идет из головы тетя Тася? А, да! Зорянкин…