— Господи, — воскликнула Галочка, переступая порог ресторана-столовки, — ничего не изменилось!

А что здесь, собственно, должно было измениться? Я оглядел продолговатый зал, заставленный квадратными, тяжелыми даже на вид столами, вишневые и тоже тяжелые шторы, стандартные металлические стулья с полумягкими подлокотниками…

— Верхняя Губа — город исторический, — сыронизировал Волошевский. — Здесь все неколебимо, прочно, вечно. Зачем меняться историческим памятникам?

— О да, что касается Верхней Губы, — подхватила иронический тон Волошевского Галочка, — ее исторической ценности… У меня такое впечатление, что я второй день живу в музее.

— Ну что вы, Галина Андреевна! — галантно возразил Волошевский. — Неужели мы с Валентином Александровичем напоминаем вам восковые фигуры?

Галочка рассмеялась. От души, заразительно… Как хорошо она смеется! Эталон счастливого схема. Наверное, этот счастливый смех, а скорее — два прокурорских мундира заставили официантку подойти к нашему столу вне всяких ожиданий.

— Я слушаю вас. Вы уже выбрали?

— Галина Андреевна, — любезно подал Волошевский меню Галочке, с брезгливой миной пробежав взглядом по ценам, — а как вы смотрите, если мы сейчас ограничимся, как говорят англичане, ленчем, а обед перенесем ко мне домой? Принимается мое предложение?

— Говорят, гость — пленник хозяев? — улыбнулась Галочка. — Но нас за столом трое!

— А! — вспомнил Волошевский и про меня. — У меня нет никаких сомнений, что Валентин Александрович…

— У меня сегодня вечер занят, — опять за меня начал говорить мой язык. — Я обещал встретиться с Тимчуком, да и дома…

— Ну, положим, с начальником милиции мы бы сумели договориться, — перебил меня Волошевский. — А вот дом — это действительно дело серьезное. Итак, — вновь повернулся он к официантке, — надеюсь, глазунья для меня найдется? Ну и чашечка кофе, — непринужденно, словно извиняясь за свой столь скромный аппетит, развел руками Волошевский.

Галочка заказала то же самое, присовокупив салат «столичный», а я попросил полный обед: полсолянки, бифштекс и чай с лимоном.

Сделав заказ, я повернулся к своим коллегам и поймал на себе внимательный взгляд Галочки. Внимательный и… Не понял. Неужели она вспомнила, что мы всегда с ней в этом ресторане-столовке «Металлург» заказывали солянку на двоих, бифштексы и по чашечке черного кофе… Кофе на чай я сегодня заменил из упрямства к Волошевскому. А жаль: в музее восковых фигур вкусы меняться не должны.

— У меня такое чувство, — сказала Галочка, обращаясь к Волошевскому и возвращаясь к теме прерванного разговора, — словно я неожиданно вернулась в страну своего детства.

Но тут официантка принесла Галочке «столичный» салат, а мне — полную солянку. На какое-то мгновение во мне шевельнулся бес, и я с трудом удержал себя от желания наклониться к Галочке и заговорщицким тоном предложить: «Пополам?»

— Кухня отпускает только целыми порциями, — с приклеенной улыбкой извинилась официантка…

— Да?

— Ладно, — согласился я. — Пусть будет полная.

Разговор оборвался. Волошевский, поигрывая столовым ножом, любовался, даже не думая маскировать свое внимание, тем, как элегантно и безупречно-изящно расправляется со своим салатом Галочка, а Галочка время от времени дарила ему очаровательные улыбки. Волошевский очень к месту и ненавязчиво рассказывал Галочке о наших общих знакомых по прокуратуре и Верхней Губе вообще, а Галочка время от времени кивала головой и говорила: «Да, да, как же! Помню… Да что вы! Так интересно…», но потом официантка, слава богу, принесла глазуньи, и Волошевский замолчал. А мне, о проклятие! опять достался бифштекс с кислой капустой. Кажется, это проклятие я все же пробормотал вслух, ибо Галочка вдруг бросила на мой бифштекс косой взгляд и как-то странно усмехнулась. «Ты не ешь капусту, — тихонько, чтобы не слышали соседи по столу, говорила мне в таких случаях Галочка. — Не ешь, а то у тебя опять будет изжога. Хочешь, я тебе отрежу половину своего бифштекса?» Хм… Было. А теперь Галочка ест не бифштекс, а глазунью. Но о том, что я ненавижу кислую капусту, она, кажется, все же помнит. Странно…

За кофе Волошевский решил обсудить наши служебные дела.

— Для чего ты понадобился Тимчуку? — спросил он меня довольно любезным тоном.

— Не я ему, а он мне, — ответил я примерно в том же тоне.

— Вот как? В связи с пропажей пистолета?

— В связи с кражей, — буркнул я — теперь уже совсем не любезно.

Волошевский вздернул на свой безупречно гладкий сократовский лоб рыжеватые брови:

— Вот как? — И, повернувшись к Галочке: — Вы это точно установили, Галина Андреевна? Кража в седьмой школе, в нашей лучшей городской школе, — это, знаете, такое серьезное дело…

Галочка усмехнулась:

— У меня не сложилось такого впечатления, Андрей Всеволодович. Конечно, выводы делать пока преждевременно, да я никогда и не рискну делать такие скорые выводы… — Тут она с милой насмешкой посмотрела на меня. — долгим таким, насмешливым взглядом, и закончила неожиданно жестко: — Заявительница своими показаниями полностью опровергла свое заявление.

— То есть? — вопросительно подался к Галочке Волошевский.

Галочка пожала плечами:

— Свидетели единодушно утверждают: пистолета в кабинете физкультуры не было.

— Ага! — сообразил Волошевский, и его брови вернулись на свои места. — Кира Серафимовна, директор седьмой школы, — это, знаете, просто удивительный человек: так любит свою школу!.. Человеческий подвиг. Такое подвижничество в наши дни… Все отдала школе: и жизнь, и себя, и даже… — Тут Волошевский, секретничая, чуть наклонился к Галочке, — говорят, даже весьма романтическую любовь тоже принесла в жертву делу своей жизни.

— Да ну! — любезно улыбнулась Галочка. — Да, я заметила: она, кажется, даже чересчур обожает свою школу.

— Да, да, — подтвердил Волошевский. — У меня в этой школе учатся и сын, и дочь… Правда, дочь пока ходит в так называемый «нулевой класс»… Это ведь тоже инициатива Киры Серафимовны! Об этих ее «нулевых классах» писала даже областная газета… Да. Вообще, трудно себе представить, сколько вложила труда Кира Серафимовна в свою школу. Вы знаете, когда я бываю там, она меня обязательно водит по классам профориентации. И вы знаете, я просто поражаюсь ее энергии: далеко не каждое профессионально-техническое училище имеет такое оборудование! Слесарные и токарные станки, макеты — действующие, понимаете! — мартеновских печей, модель доменной печи… Нет, это, знаете, просто надо беззаветно любить свое дело, чтобы создать при общеобразовательной школе, по сути дела, техникум. Кстати, вы знаете о том, что очень многие ее воспитанники, выпускники седьмой школы, принимаются на завод сразу с профессиональным разрядом! И, конечно, Киру Серафимовну можно понять: когда произошло несчастье с пистолетом, она это приняла очень близко к сердцу…

— Вы правы, Андрей Всеволодович, — подтвердила Галочка. — Настолько близко, что даже пыталась выставить нас из школы.

— Вы шутите! — воскликнул Волошевский. — Очевидно, вы не так ее поняли…

— Галочка все правильно поняла, — вырвалось у меня неожиданно: черт бы побрал мое «автономное существо»! — У Ткачевой даже мысли не могло родиться, что в ее образцово-показательной школе может произойти кража.

— Гм… — неодобрительно покосился на меня Волошевский. Но я так и не понял из-за чего: из-за Киры Серафимовны или из-за «Галочки». — Ее понять можно. Для Киры Серафимовны кража в стенах школы — это то же самое, что кража в семье, дома.

А Галочка мою оговорку предпочла не заметить. Впрочем, может быть, она и в самом деле эту оговорку не заметила: сегодня я ее уже дважды называл не Галиной Андреевной, а просто Галочкой. Но оба раза, правда, когда мы были вдвоем.

После обеда Волошевский, вызвав милицейскую машину, отвез нас с Галочкой к заводскому Дому культуры.

— Так я вас жду ровно в шесть у себя в прокуратуре, — напомнил он Галочке о званом обеде, и Галочка помахала ему рукой:

— Ждите!

ДК стоял на берегу Губинки, сразу за плотиной. Здесь всегда было шумно от слива воды. Трудно понять, чем руководствовался архитектор, размещая «культурно-отдыхательное» заведение у плотины, но что касается самого места, то живописней его в городе найти трудно.

Плотина перехватила Губинку в узкой скалистой теснине, и отсюда, с «бойца», на макушке которого возведен ДК, открывался просторный вид на Заречье и темнеющую за ним тайгу. Улицы в Заречье перепутаны, строилось Заречье стихийно — кому как бог на душу положит, все дома до единого деревянные, и сейчас, в начале мая, когда снег только что сошел, а зелень только-только начала проклевываться на буграх и южных склонах, все Заречье, расположенное на южной стороне, являло собой пестрый коврик: серые, красные, охряные и синие крыши тут и там чередовались с нарядными светло-зелеными полянками на разбегах улиц — в тех местах, где дома от дорог отступали чуть не на полквартала.

— Любуетесь, Валентин Александрович? — спросила Галочка.

Я оглянулся: Галочка, затаив в уголках рта усмешку, смотрела на меня с любопытством, удивлением и… Ожиданием, что ли? Рассматривала, одним словом. Я рассматривал Заречье, а она — меня.

— А разве не красиво?

— Да, конечно, — согласилась Галочка, но таким насмешливым тоном! — Если бы еще и уши ватой заткнуть.

— А-а…

— Может, приступим к делу? — помедлив, спросила Галочка неожиданно усталым голосом.

— Конечно, Галочка! Извините…

Она глянула на меня еще раз, усмехнулась… И ничего не сказала.

Тир размещался в подвале ДК. Подвал был железобетонный, глубокий, похожий на бомбоубежище, и сюда не доносилось решительно никаких звуков — ни шума воды, скатывающейся с плотины, ни лязга прокатных станов, ни духового оркестра, репетировавшего где-то наверху, над коридором, которым мы шли в этот подвал, полонез Огинского…

— Вот наш тир, — бодро сказал завхоз ДК, открывая окованную железом большую дверь.

Включил свет и пропустил нас вперед. Перед нами открылась странная, фантастическая картина: обломки какого-то средневекового замка, березы на снегу…

— Вообще-то, — пояснил завхоз, — мы здесь держим декорации нашего самодеятельного театра. Но когда нужен тир — декорации, естественно, выносим.

— А вы не присутствовали на стрельбах? — спросил я его. — Как тут у вас все было организовано?

— Дак кто знает! — ответил завхоз. — Мое дело маленькое. Сказали — подготовь помещение под стрельбу, я и подготовил. Убрал декорации, обновил щиты, — показал он рукой в глубь помещения, — песка с опилками привез еще воз — туда подвалил, за щиты, чтоб пули куда не отскочили… А сюда впускали по нескольку человек. Отстреляются, значит, уйдут, а на их место, вот сюда, — показал он на цементный пол, — ложатся новые. Матрацы-то я убрал…

— Сейчас сюда приедет Краскова, — сказала Галочка. — Я ее вызвала из школы по телефону.

«А, вот почему я остался один!» — сообразил я, куда девалась Галочка, когда я любовался Заречьем: оглянулся — пусто. Только что была…

Галочка прошлась по цементному полу: цок, цок, цок… Всю жизнь она носит туфли на каблуке, а каблук — с подковкой. И такой четкий печатает Галочка по земле шаг: цок, цок, цок… Вдруг круто повернулась и сказала завхозу:

— Спасибо, вы нам больше не нужны. Ключ оставьте, мы закроем.

Завхоз — пожилой кудлатый дядька, из числа тех, которые могут спать хоть стоя и выполняют только то, что приказано конкретно и точно, — равнодушно кивнул, повернулся и ушел.

— Значит, пистолет здесь еще был, — сказала Галочка, как я понял по ее голосу, думавшая в это время совсем о другом. — Здесь из пистолета стреляли, здесь Краскова должна была уложить пистолет в футляр… А правда, она очень на меня похожа?

Я даже растерялся от такого поворота ее мыслей — так вот о чем она думала!

— М-да… Есть что-то… — промямлил я не очень уверенно.

— Когда я Краскову увидела, — рассмеялась Галочка коротким тихим смешком, — меня даже оторопь взяла. Что за наваждение, думаю? А когда узнала, что она из Верхней Губы… — Галочка, запрокинув голову, рассмеялась вновь, но на этот раз несколько фальшиво. — Странно, правда?

— Что странно? — не понял я.

— Ну вот это: сначала в Верхней Губе жила я, а потом мой двойник…

— Да она не так уж и похожа… Есть что-то, но если приглядеться…

— Значит, ты к ней еще не успел приглядеться? — выпалила вдруг Галочка, неожиданно перейдя на «ты». Слегка покраснела и отвернулась. А я… Язык отнялся. И вообще все вдруг стало как в тумане. Бог мой, это говорит Галочка? Сколько раз я просыпался по ночам от длинных оглушительных звонков междугородной… Просыпался еще там, на старой, нашей с ней квартире, где никогда в жизни не было телефона! «Да, Галочка, я слушаю…» Шорохи, потрескивания… А мне так хотелось, до слез, до спазм в горле хотелось ощутить на своем лице, на губах тонкий аромат ландышей — любимых Галочкиных духов. И тогда я начинал бормотать латынь — я знал, что в этом случае рано или поздно, но на моих губах окажется теплая мягкая ладошка… «Эксиква парте аэстатис реликва Каэзар…»[32]

— Что ты сказал? — спросила Галочка, не оборачиваясь.

— Разве я что-нибудь сказал? — удивился я своему хриплому, какому-то чужому голосу. И так он дико прозвучал в этом железобетонном глухом подвале!

— А… — протянула Галочка, все так же стоя ко мне спиной и в трех метрах впереди. — Значит, мне показалось. Когда чего-то не хватает… — Она запнулась. Но все же закончила: — Всех одолевают галлюцинации.

— Чего же тебе не хватает? — опять хрипло и странно-дико прозвучал мой голос под сводами железобетонного подвала, и у меня вдруг мелькнула безумная мысль, что мы здесь вдвоем, совсем вдвоем, а стены у подвала такие толстые, что даже выстрелов из винтовок наверху, в коридоре, уже не слышно… — Галочка… — сделал я шаг к ней — неуверенный, спотыкающийся.

— У меня все есть, — неожиданно повернулась она ко мне лицом, поняла, что со мной творится, и жестко, зло усмехнулась: — Я не себя, а тебя имела в виду. Это ведь ты всю жизнь живешь галлюцинациями. А я, как ты знаешь, прагматик. И я, как ты знаешь, всегда ставлю перед собой вполне реальные и вполне достижимые цели. Тебя интересует, как я живу?

— Да, — взял я себя в руки — не знаю, как уж это мне удалось… — Меня очень это интересует.

— Я думаю, — опять усмехнулась Галочка, но уже мягче, ироничней, — это правда. Если, конечно, учесть, что этот интерес у тебя появился лишь спустя шесть лет…

— Шесть лет и шесть месяцев, — поправил я ее все еще чужим, не послушным, и не знакомым мне голосом.

— Весьма уместная поправка…

Галочка круто повернулась и пошла к щиту, изгрызенному пулями. Дошла, опять круто, на одном каблучке повернулась… Цок, цок, цок… Идет и смотрит себе под ноги. А свет от сильных, киловаттных ламп под железобетонным потолком ее белокурые локоны красит в нежное соломенное золото…

— У меня есть свой дом, — сказала Галочка, не прекращая ритмичного и чересчур громкого здесь, в этом подвале, цоканья подковок. — У меня есть все, что нужно для того, чтобы не чувствовать себя ущербной в жизни. Даже машина. У мужа, конечно.

Тут она все же взглянула на меня. В упор. И с такой вдруг ненавистью!.. Бог мой, Галочка! Чем же я виноват, что у тебя есть все, что нужно для безущербной жизни? Даже муж с машиной…

— Да, — с нескрываемым ко мне презрением сказала она, стоя передо мной. — Я вышла замуж через полгода, как уехала из Верхней Губы. Мой муж прекрасный, умный, обаятельный человек. И даже латынь знает не хуже тебя.

— Ах, вот оно что! Даже латынь…

Но Галочка мою иронию (господи, наконец-то я справился со своим идиотским волнением! Собственным голосом заговорил…) пропустила мимо ушей.

— Мой муж дважды приезжал от областной коллегии в Верхнюю Губу — когда у вас не хватало защитников, — продолжала Галочка насмешливо-ироническим голосом, глядя куда-то поверх меня, на потолок подвала. — Он так забавно рассказывал мне потом свои впечатления! О Буркове… Мой муж считает его ужасным педантом!.. О Волошевском… Умница, говорит, и на своем месте. Даже о тебе…

— Обо мне? — не выдержал я. — Откуда?

— …Мой муж знал, кем ты когда-то приходился мне, да я и не считала нужным это от него скрывать… Зачем? Все равно когда-нибудь узнал бы. Поэтому он и проявил тактичность — не стал искать с тобой личного знакомства. Но я даже не ожидала от него такого любопытства; он узнал каким-то образом о тебе буквально все: и твой нелепый брак с Телегиной… И все остальное. Смешно, правда?

— Очень, — подтвердил я, чувствуя, как во мне закипает ярость. «Нелепый брак с Телегиной»? Какая проницательность!.. Маша — несчастнейший человек, я вообще не представляю, как она переживет эту историю с Галочкиным «ревизорством»… Нелепый! Но какая она… Нет, не жестокая. Тут что-то другое. Я ведь ее знаю, бог мой, как я ее знаю! Сколько у нас с ней было таких дурацких объяснений — по мелочам, по глупости, а она… Нет, так она со мной не разговаривала никогда. Я никогда ее такой не видел — совсем чужая женщина. Такое самообладание… Моей Галочке достаточно было одного слова наперекор, чтобы она вспыхнула. А эта стоит невозмутимо передо мной и говорит такое, что голова кругом. И как же она хороша… Так хороша, что… Господи, Галочка! Эксиква парте аэстатис…

— Я не хочу, чтобы у тебя сложилось обо мне и моей командировке превратное мнение, — продолжала Галочка, сделав еще один «круиз» к деревянному, искромсанному пулями щиту. — Я бы никогда не приехала в Верхнюю Губу, если бы не приказ прокурора. Я ясно выражаюсь?

— Даже чересчур ясно. Действительно, откуда прокурору области знать, что в Верхней Губе живет бывший…

— Наш брак был недействительным, — быстро перебила меня Галочка.

— Да, это верно, недействительный.

— Не надо иронизировать над серьезными вещами! — неожиданно вспыхнула она. — Ты всегда жил в каком-то… — Она запнулась, никак не могла подобрать подходящего, подходяще-убийственного эпитета. — В каком-то чудовищном мире! Ты никогда не хотел считаться с реальностью! — кричала она мне в лицо, совершенно потеряв самообладание. — Твоя доброта настолько же абстрактна, насколько и нелепа. Ты готов был всех облагодетельствовать, не имея на то ни средств, ни права! — В ее голосе прорвались слезы. Вот оно что!.. — Ты… ты… варвар!

Галочка сорвала свои золотые квадратные очки, а без очков, я хорошо это знал, она была так беспомощна. Но я никак не мог понять, чем же вызвана эта необъяснимая вспышка ее гнева? Я стоял перед ней чурбан чурбаном, и вдруг… Варвар!

— Галочка… — Я сделал шаг к ней, и она стояла передо мной беспомощная и опустошенная. — Галочка, прости.

Галочка передернула плечами… Что она этим хотела сказать? Но тут я сзади услышал чьи-то шаги, осторожное покашливание и робкий, тихий голос:

— Можно? Вы меня вызывали?

Галочка быстро, неуловимым движением вернула очки на место, и ее еще мгновение тому назад милое в своей растерянной беспомощности лицо приобрело жесткое, властное выражение. И я, невольно подчиняясь этой властности, тоже посмотрел назад и увидел в дверях ее «двойника».