И, разумеется, все на свете проспал.

— Ты что же это устраиваешь фокусы с товарищем из областной прокуратуры? — от порога начал читать мне нотацию Волошевский. — Она тебе сказала, что начнете следствие в девять? А сейчас сколько?

А сейчас было по крайней мере полдесятого.

— Знаешь что, дорогой Андрей Всеволодович, — едва сдерживая ярость, перебил я шефа. — Ты бы мог хоть немного пошевелить мозгами, прежде чем назначать меня в помощники к этому самому товарищу из областной прокуратуры! Уволь меня, пожалуйста, от следствия по этому самому пистолету, если у самого не хватило ума сообразить, что товарищ Бойчок — это… эта…

— Это Галочка — ты хотел сказать? — саркастически усмехнулся Волошевский.

— Знаешь!.. — вскипел я.

— Знаю, — отрезал Волошевский. — Если бы у меня был еще хоть один под рукой следователь, я бы, может, тебя и освободил от этого задания. И брось ты эти фокусы: дело есть дело, и его надо выполнять с кем бы то ни было. Тем более что Бойчок сама попросила дать ей в помощь следователя Зайцева.

— Что-о? — обалдело уставился я на своего шефа. — Когда это было? Чего ты сочиняешь?

— Ничего я не сочиняю! И что за тон, Валентин Александрович? — вновь вспылил Волошевский. — Я прошу тебя все же держать себя в руках и не забываться, несмотря даже на то, что тебе придется эту неделю работать под руководством твоей бывшей…

— Можно без комментариев?

— Можно. А насчет моих сочинений… Вот, прочти телефонограмму, — подал он мне со стола листок бумаги.

Я взял. Прочел: «Верхнегубинскому прокурору. Забронируйте, пожалуйста, номер в гостинице для младшего советника юстиции Бойчок и выделите в помощь по следствию товарища Зайцева». Вот тебе номер! Сам прокурор области назначает товарища Зайцева «к себе в помощники»?! Интересно девки пляшут, как говорил мой покойный друг Телегин…

— Развлекаетесь, Андрей Всеволодович? — выдавил я из себя ироническую улыбку.

— Хватит, — поднялся со стула Волошевский. — Всему есть предел. — В его голосе прорезались начальственные нотки. — О твоем опоздании на службу мы еще поговорим, а сейчас изволь заниматься делом.

Он поднял телефонную трубку, набрал номер и доложил:

— Зайцев выехал к вам, Галина Андреевна. Извините, пожалуйста, за задержку… Хорошо, я ему скажу.

— Она тебя будет ждать в вестибюле.

— Ясно.

Она меня действительно ждала в вестибюле. Церемонный кивок в знак приветствия, ироническая реплика на тему о том, как сладко спится под дождь — ночью и в самом деле шел дождь, риторический вопрос о моем самочувствии… Эх! Была бы моя воля, я бы тоже задал пару «риторических» вопросиков.

— С чего начнем, Галина Андреевна? — с любезной улыбкой.

— Очевидно, с осмотра места происшествия, Валентин Александрович? — еще более любезная улыбка.

Седьмая школа была рядом с гостиницей.

Огромная красная вывеска справа от входных дверей: «Министерство просвещения РСФСР. Верхнегубинский городской отдел народного образования. Верхнегубинская средняя школа № 7 с профессионально-технической ориентацией по металлургическому производству Верхнегубинского металлургического завода».

— Какое длинное название, — сказала не то с уважением, не то с удивлением Галочка.

…Навстречу нам из-за стола поднялась худощавая женщина в светло-коричневом костюме, на лацкане которого поблескивал орден Ленина. Лицо у женщины — строгое, я бы сказал, даже деревянное от этой строгости, — было неприступно-непроницаемо… Вот так встреча! «Сегодня, дети, мы с вами начинаем изучать один из важнейших школьных предметов, который, словно река, вбирает в себя все остальные дисциплины, является венчающим, потому что отражает, фиксирует не частности, а саму суть, жизнь…» С этих слов началось мое изучение истории СССР. И было это двадцать лет назад… Бог мой! То-то мне что-то знакомое чудилось каждый раз, когда я слышал: «Кира Серафимовна…» Правда, изменилась она здорово. Поседела… А на ее уроках, я помню, мы сидели тише воды и ниже травы…

Галочка представилась полным именем и полным званием: «Младший советник юстиции, прокурор-криминалист областной прокуратуры», я пробормотал только фамилию, директриса жестом пригласила нас сесть в толстых, иначе трудно их назвать, потертых кожаных, а точнее — «под кожу» креслах, Галочка сбросила свой дымчато-ренуаровский плащ мне на руки, и мы расселись треугольником: Кира Серафимовна на своем месте, возвышаясь на две головы над нами, а мы — утонув в креслах перед ее столом.

— Я думаю, — сказала Галочка, раскрывая свою изящную бежевую папку и извлекая из нее бланк протокола допроса свидетеля, — вам известна цель нашего визита.

Кира Серафимовна подтвердила свою осведомленность легким кивком головы: да, она все знает. Больше того, как мне вчера доложила Маша… Хм… Доложила… Кира Серафимовна уже успела предпринять кое-какие контрмеры.

— Расскажите, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах вы узнали о хищении пистолета, — приступила Галочка к допросу.

— У нас не было никакого хищения, — ровным, даже равнодушным тоном поправила Галочку Кира Серафимовна. — Преподаватель Краскова утеряла оружие на спортивной олимпиаде.

— Хорошо, пусть будет так. Когда и от кого вы об этом узнали?

— От Красковой двадцать пятого апреля. В этом кабинете.

Отвечала Кира Серафимовна на вопросы Галочки неохотно, скупо, но всем своим видом показывая, что мы обратились не по адресу, что ее школа к этой пропаже пистолета системы Марголина ровным счетом не имеет никакого отношения. Она дважды повторила: «Это личное дело Красковой. Мы не можем отвечать за халатное отношение к государственному имуществу своих бывших сотрудников», пока Галочка наконец обратила внимание на слово «бывших».

— Разве Краскова у вас не работает? — спросила она без особого удивления, а авторучка тем временем заполняла вторую страницу протокола.

— Да, — ответила Кира Серафимовна. — Краскова уволена по собственному желанию с четвертого мая.

А сегодня пятое… Галочка, на мгновение оторвавшись от протокола, все же удивилась: подняла голову, глянула на невозмутимо-непроницаемое лицо Киры Серафимовны, чуть заметно пожала плечами…

— Но ведь речь идет о государственном имуществе! Об оружии…

— Это имущество принадлежит не школе, а городскому комитету ДОСААФ, — с едва заметным раздражением — экие тупые следователи! — перебила Галочку директриса.

— И тем не менее, — чуть повысив голос, перебила в свою очередь Галочка Киру Серафимовну, — оружие пропало в стенах вашей школы…

— Голословное заявление, — отрезала Кира Серафимовна. — Краскова пытается опорочить школу, которая для нее оказалась чужой: А эта школа, наша школа, — лучшая в городе. Я очень сожалею, что не разглядела вовремя истинное лицо Красковой, ее неряшливость, недисциплинированность, неуважение к традициям школы…

— А мы, к вашему сожалению, — перебила Киру Серафимовну Галочка, — вынуждены вас попросить о любезности помочь следствию.

Кира Серафимовна озадаченно посмотрела сначала на Галочку, потом на меня, потом снова на Галочку… Нет, эта любезность ее не устраивала решительно, с гораздо большей любезностью она нас выпроводила бы за стены школы сейчас, сию минуту… Увы, и к моему облегчению тоже. Но Галочкин вицмундир с золотыми гербовыми пуговицами! Но Галочкин важный и длинный титул! Непреклонный тон!..

— Это диктуется законодательством? — уцепилась за соломинку Кира Серафимовна.

— Разумеется, — сказала Галочка таким прокурорским тоном, что продолжение фразы Кира Серафимовна должна была произнести сама — в уме: «Вы с кем имеете дело? Неужели вы можете допустить, что представители прокуратуры могут действовать вне рамок законодательства?»

— Что от меня требуется? — сухо осведомилась Кира Серафимовна. — Она уже поняла, что с этой минуты парадом командует не она, заслуженный директор лучшей в городе школы, кавалер ордена Ленина, а эта красотка в раззолоченном прокурорском мундире.

— Мы бы хотели осмотреть место происшествия и допросить лиц, причастных к нему.

— Что именно? — не поняла Кира Серафимовна, посмотрев почему-то при этом не на Галочку, а на меня. Я ей и объяснил, что от нее хочет Галочка:

— Нам нужно допросить преподавателя физкультуры Краскову, членов стрелковой команды школы Безрукова, Липикова, Варнакова и осмотреть физкабинет.

Кира Серафимовна передернула плечами.

— Но сейчас идет урок, и я не могу нарушать нормальный ход учебного процесса вызовами учащихся на допросы…

— Придется! — отрезала Галочка.

Тон, не допускающий никаких возражений. Кира Серафимовна, поколебавшись, что-то хотела все же сказать, но тут в коридорах загремели звонки, и все здание тотчас вздрогнуло, словно от подземного толчка. А еще секунды через две в дверь просунулась чья-то круглая мордашка:

— Кира Серафимовна!..

— Закрой дверь, Митюхин! — прикрикнула Кира Серафимовна.

А когда дверь закрылась, сказала:

— Я отдам распоряжение. Где вы будете допрашивать учеников?

— Если не возражаете…

Конечно, она возражает! Мало того, что наплевали на ее личную версию о том, что Краскова, эта неряха и растяпа, потеряла пистолет на соревнованиях, так еще и ее личный, директорский кабинет отбирают для допросов учеников! Такое унижение надо выдержать…

— Пожалуйста, — ледяным тоном разрешила Кира Серафимовна.

— Но сначала мы бы хотели осмотреть физкабинет, — поднялась из толстого кресла Галочка. О господи! Что сейчас творится в коридорах… Не дай бог! И так сидишь и дрожишь, что Маша заглянет сюда, к директрисе. И почему это Галочка все свои сугубо личные пожелания высказывает во множественном числе? «Но сначала мы бы хотели…» Мы! Только появись в коридоре в эдакой импозантной компании — вышколенная, как бамбуковая палка, директриса и сияющая золотыми пуговицами Галочка… Не миновать мне объяснений и с Сашкой, и с… О втором «и» лучше не думать.

— К сожалению, Краскова спортивный инвентарь еще не передала по акту и ключи от физкабинета пока у нее.

— А сама она?

— А сама она уже не работает, — с плохо скрываемым торжеством в голосе заявила Кира Серафимовна.

Две-три секунды они с интересом разглядывали друг друга — Галочка и Кира Серафимовна. Потом Галочка, изобразив любезную улыбку, да не любезную, а сочувствующую, соболезнующую, сказала:

— Жаль, конечно, но придется за Красковой послать кого-нибудь из младшего персонала или ученика.

Я едва не расхохотался — вот это дуэль! Кира Серафимовна вспыхнула, повернулась к двери, однако опомнилась и уже от двери сказала:

— Хорошо, я пошлю.

И мы остались вдвоем.

— Ну, ты молодец, — рассмеялся я. — У меня бы духу не хватило…

Галочка пренебрежительно пожала плечами: обычное, моя, дело.

Я поднялся с кресла, прошел к окну, открыл форточку и закурил.

— Можно? — протянула руку Галочка.

— Ты куришь? — поразился я — вот это новости!

— Иногда, — сказала Галочка, неумело разминая сигарету.

Я щелкнул зажигалкой, поднес, она раскурила, затянулась, кашлянула пару раз и сказала с брезгливым отвращением:

— Скверная баба.

— Кто? — опешил я.

— Раньше ты был сообразительней, — усмехнулась Галочка. — Кстати, Андрей Всеволодович вчера огорошил меня новостью: товарищ Зайцев, оказывается, женат уже три года. Извините, пожалуйста, если бы я знала, кто ваша супруга…

А по глазам ее я видел, что она все прекрасно знала, и пикантная новость, которой ее вчера по телефону угостил Волошевский, — товар залежалый. Я хотел было сказать ей об этом и вообще — поберечь самолюбие Маши, но тут в дверь постучали.

— Войдите! — сказала Галочка, выбрасывая недокуренную сигарету в форточку.

Это явился свидетель. Юноша в расцвете лет… Охо-хо! Смотрит на тебя, словно на дикобраза… Да еще сверху вниз.

— Проходите, садитесь, — приказала Галочка. — Ваша фамилия?

— Варнаков.

И пошла, закрутилась следственная карусель: вопросы — ответы, вопросы — ответы… Пачка протоколов росла с катастрофической быстротой. Дело оборачивалось скверно. Для бывшей преподавательницы Красковой скверно. Да еще, возможно, для нас — для верхнегубинских стражей порядка и законности. Для милиции и прокуратуры… Когда и третий парень, Безруков, заявил, что ни пистолета, ни деревянного футляра в физкабинете не видел, а все они трое — Безруков, Липиков и Варнаков — как раз и были теми самыми членами стрелковой команды, которые чистили двадцать пятого апреля после стрельб винтовки, а следовательно, были последними в физкабинете, я понял, что надо предпринимать срочные меры. Что пистолет исчез, у меня теперь сомнений не было. И не так уж важно сейчас, каким он образом исчез — украден или потерян… А вот в чьи он попал руки! Тут дорог каждый час. А времени уже прошло… Десять дней.

Я, оставив Галочку заканчивать допрос Безрукова, вышел в коридор. Опять шел урок, было тихо, но тишина эта, мне чудилось, была сродни предгрозовой. И надо было успеть до грозы…

— Где у вас еще телефон? — спросил я уборщицу, возившуюся в открытой настежь туалетной.

Уборщица глянула на меня, увидела, что я чужой, и разразилась длинной и витиеватой тирадой:

— А шоб вас! Слоняются тут всякие, грязюку натащут, а я цельный день-деньской на карачках ползай…

— Из прокуратуры я, — остановил я уборщицу.

Подействовало. Укротил «грязевой фонтан». Еще раз смерила с ног до головы недоверчивым взглядом и буркнула, ткнув тряпкой в глубь коридора:

— У учительш.

У учительш?! Но там же Маша… Нет, сейчас у нее урок. Быстрей, быстрей, товарищ Зайцев.

В учительской были двое. Вернее — две: директриса Ткачева и еще женщина, чуть помоложе, поэлегантней. Я поклонился обеим, поздоровался тоже с обеими, извинился тоже перед обеими… Но как мне их выставить из учительской? А может, они сами сообразят?..

Телефон начальника горотдела майора Тимчука я помнил. К счастью, Борис Степанович был на месте.

— Борис Степанович? Зайцев беспокоит.

— Да слышу, слышу. Что у тебя стряслось?

— Борис Степанович, вам не поступало никаких сведений о малокалиберном пистолете системы Марголина? По вашей сети. Пистолет пропал двадцать пятого апреля из седьмой школы… — Краем глаза я видел, как неприязненно-гордо вздернула голову Кира Серафимовна. Конечно, я ее понимаю, ей это неприятно… Хоть бы ушли, черт побери!

— Украли, что ли? — Тимчук был настроен философски-безмятежно. А я при этих дамах…

— Извините, Кира Серафимовна, — прикрыл я телефонную трубку ладонью. — У меня служебный разговор.

Выгнал-таки. Ух, как неприятно… Но что поделаешь!

— Борис Степанович, слушайте меня внимательно. Вы, дорогой мой, со своими коллегами прошляпили такую кражу, которая нам может здорово аукнуться. Следствие ведет областная прокуратура…

— Да ты что? — проснулся наконец Тимчук. — Как это получилось?

— А черт его знает! Потом объясню. Сейчас не это главное. К этому пистолету, сам понимаешь, патронов у охотников-бельчатников навалом. И вот если этот проклятый пистолет попадет…

— К телегинским хулиганам? — сообразил Тимчук.

— Вот именно…

— Ясно, — перешел на военный тон Тимчук. — Ты где сейчас?

— В седьмой школе. Все сведения от оперативников, участковых и дежурных — немедленно ко мне. Номер пистолета выясни в ДОСААФе. И всыпь им заодно как следует, чтоб знали, кому доверять оружие. Шляпы, черт бы их побрал!

Отвел-таки душу. Теперь Тимчук развернется… Скорей в кабинет директрисы… Опоздал. Дверь открылась раньше, чем я успел протянуть к ней руку.

— Извините, — прошмыгнул я мимо какой-то классной дамы. И… Маша. Фигурально выражаясь, прямо в объятия собственной супруги.

— Ты уже здесь? — изогнула Маша левую бровь вопросительным знаком. А губы у Маши мелко-мелко трясутся… Сейчас будет буря.

— Погоди, Маша. Потом.

Мне и в самом деле сейчас было не до нее. Но… Навстречу мне, выставив перед собой, словно щит, изящную бежевую папку — от мальчишек таким образом защищаясь, шла Галочка. Короткий обмен взглядами… Маша, толкнув дверь в учительскую, буквально провалилась в проеме. Вот так пироги с маком…

— Как она изменилась, — сказала Галочка. Таким жестким, таким неприязненным тоном сказала она это про Машу… А я… Да и что я мог сказать?

Галочка оглянулась. Сзади нее стояла девушка. Такая же белокурая, примерно такого же роста и такой же спортивной легкости… Даже очки! Не такие, конечно, роскошные… Но в остальном — какой контраст, и в глубине глаз плохо замаскированный страх и надежда…

— Заявительница Краскова, — представила мне девушку Галочка. И как-то странно, нехорошо усмехнулась: — Может за сестру сойти?

Но меня коробила даже не эта, почти забытая мной улыбка-усмешка, которая появлялась на лице Галочки, как я подозреваю, непроизвольно, выдавая ее смятение и ярость, а открытое пренебрежение девушкой: та ведь ловит каждое ее слово! Зачем же так, Галочка?..

— Пытаюсь вот выяснить у гражданки Красковой, как это могло получиться, что прокурору области и в заявлении она говорила одно, а теперь, на очной ставке со своими волшебными стрелками, — совсем другое?

Ого! Она уже, выходит, успела провести и очную ставку?..

— А может, мы пройдем куда-нибудь? — предложил я, показывая руками на орущую, вопящую ораву вокруг нас.

— А мы как раз и направляемся в кабинет физкультуры, — сказала Галочка, с улыбкой оглядывая вокруг себя школьников: серые форменные костюмы, любопытные глазенки… — Когда я смотрю на них в массе, мне все время хочется назвать их мышатами.

— Хм… Цвет школьной формы действительно не очень удачный, — согласился я.

Мы прошли по коридору. Краскова обогнала нас, достала из сумочки ключи и открыла дверь.

— Пожалуйста, проходите, — пригласила она.

Физкультурный кабинет на деле оказался обыкновенной кладовкой: тесная, в одно окно комната, заставлена шкафами, старыми гимнастическими «конями», турниками, а посреди комнаты — квадратный стол, покрытый самодельной скатертью из кумача со следами лозунгов. В кабинете было душно, пахло старой кожей, краской и, если не ошибаюсь, оружейным маслом.

— Вот здесь он и лежал, — сказала девушка, указывая на стол.

Из шкафа она достала большую деревянную шкатулку, лакированную и в пятнах масла, и положила ее на стол. Примерилась взглядом, припоминая, видно, как она, эта шкатулка, лежала на столе, чуть поправила и открыла крышку. В шкатулке-футляре были остатки от комплекта пистолета системы Марголина: масленка, шомпол, щеточки, ветошь.

— Что, так на скатерти и чистили оружие? — удивился я.

— Ах да! — спохватилась девушка. — Конечно же нет.

Она откинула скатерть. Стол был покрыт толстой, многослойной фанерой и тоже в пятнах масла.

— Так все-таки, — вернулась Галочка к своему вопросу, — как могло получиться, что ребята, разбирая винтовки на столе, не могли заметить такого внушительного футляра? А когда вы вернулись из учительской, он лежал вот так — открытым?

— Да, — проглотила комок в горле девушка. — Открыт.

— А закрывали ли вы вообще дверь в ваш кабинет, когда бегали к телефону?

Девушка покраснела и потупилась.

— Конечно. Замок тугой, я хорошо помню, как наваливалась на дверь. И мальчики мне помогали.

— Те, что чистили оружие?

Это уже вмешался я — непроизвольно как-то вышло.

— Нет, — сказала девушка. — Малыши какие-то. Я ведь в школе работаю первый год, очень многих еще не запомнила. Бегали в коридоре, ну я их и попросила помочь.

Я подошел к шкафу. В глубине его матово поблескивали маслом и коричневым лаком две малокалиберные винтовки.

— Почему вы до сих пор не сдали винтовки?

Девушка повернулась ко мне, лицо ее передернула нервная гримаска…

— Надо же все вместе сдать. А пистолета нет.

— Где вы храните патроны?

— Патроны мы в тот день все расстреляли. Потому и вернулись в школу раньше. Не хватило патронов. Ребята попросили на пристрелку, я и не рассчитала.

Может, и все, а может, с десяток и утаили… Все может быть! От этих сорванцов, хоть они и выше меня ростом, всего можно ожидать. Я попытался припомнить, как выглядит этот пистолет системы Марголина… Длинный ствол, большая рукоятка… Да это видно и по футляру. Могли ли чистильщики оружия незаметно для этой растеряхи вынуть пистолет из футляра? Я подошел к столу, попробовал представить, как стояли ребята вокруг стола — по ее описанию, как стояла она сама… Да стояла ли она сама? Поди металась, подтаскивая им то масло, то шомполы, то ветошь…

— А где стояла ваша сумка?

— Вот здесь, — показала на пол у шкафа Краскова. Открытое, черт возьми, место: не так-то просто из сумки, к тому же закрывающейся на замочек, вынуть футляр, раскрыть, вынуть пистолет, спрятать под одежду… И это все на глазах у преподавателя? Ерунда.

— Значит, — проследив за моими манипуляциями у стола, как я реставрировал обстановку, и, видимо, поняв, что я этим хотел проверить, продолжала допрос Галочка, — вы по-прежнему настаиваете на том, что, уходя из кабинета, вы оставили футляр с пистолетом на столе?

Девушка потупилась, с хрустом пересчитала все свои десять пальцев на руках и ответила тихо, неуверенно:

— Не знаю.

— То есть не помните? — деловито раскрывая папку, уточнила Галочка.

— Не помню, — подтвердила девушка. И вдруг ее словно прорвало — заговорила быстро, сбивчиво, но отнюдь не оправдываясь: — У папы в апреле случился инфаркт, как раз во время олимпиады, я просилась у Киры Серафимовны: отпустите! Но она не отпустила, потому что мой отъезд мог сорвать олимпиаду — для нашей школы, конечно. Нет, не подумайте, пожалуйста, что-нибудь про нее плохое, она мне разрешила звонить домой из учительской. Но папу увезли в больницу, а туда звонить нельзя, вот я и попросила, чтобы мне звонил брат — как с папой. И когда мальчик прибежал и сказал, что меня просят к телефону, в учительскую… Понимаете? У меня сразу все мысли о папе. Я попросила, чтобы ребята прекратили чистку винтовок, я не решилась оставить их одних в кабинете… Наверное, я плохо сделала: если бы я их оставила, то пистолет бы не исчез…

Я едва сдержал улыбку: ну и логика! Таким только доверяй оружие и деньги…

— Ну ладно, — вздохнула Галочка. — Это я уже слышала. Давайте писать протокол. Начнем все сначала… А у вас нет вопросов, Валентин Александрович? — вспомнила вдруг Галочка, что у нее есть помощник.

У меня были вопросы. Но я не очень был уверен, что получу на них ответы. А еще больше я не был уверен, надо ли их задавать — эти вопросы. И вдруг я услышал за спиной:

— Следователя Зайцева директорша просит.

Это была уборщица. Впилась в меня любопытным взглядом — ты, что ль, следователь?

— Спасибо. — И Галочке: — Я сейчас вернусь. Телефон, видимо.

Действительно меня ждала телефонная трубка.

— Из милиции, — указала на трубку Кира Серафимовна. — Мне уйти?

— Нет, нет! Спасибо…

А из трубки:

— Ты меня́ благодаришь, Валентин Александрович? Вроде бы пока не за что…

— А все-таки, Борис Степанович? Не стал бы звонить зря!

— Да как тебе сказать… — прогудел Тимчук. — Поднял я тут своих на ноги, вытряс, можно сказать, из них душу…

— Да ты хоть меня-то за душу не тяни! — взмолился я. — Что выяснил?

— Пустяки. Был, говорят, звонок дежурному, костерили директоршу этой самой образцовой школы, где ты сейчас находишься… Бандочка из мальцов сколачивается. Не исключено, что звонил один из них.

— Ого! Это уже кое-что… И сведения точные?

— А я тебе разве когда давал сведения неточные?

Тимчук — старый милицейский служака, назначенный на пост начальника горотдела всего с полгода назад, причем неожиданно не только для его нынешних подчиненных, но и для самого себя, ибо не имел высшего юридического образования, вот почему и застрял в майорах, — весьма ревниво относился к реноме горотдела, а тут такая «шляпа» — хищение пистолета… Нет, я Тимчука понимал отлично. Однако ж и он должен был меня понять правильно: бандочка!..

— Ну что вы, Борис Степанович! Когда такие сведения…

— А между прочим, дорогой, эта бандочка сколотилась у тебя под боком, — перебил меня Тимчук. — На вокзальном поселке. Не слыхал такой клички — Кружок?

Что-то знакомое… Кружок, Кружок… Где же я слышал эту кличку? От кого?

— Нет, Борис Степанович, не помню.

— Ладно, — прогудел Тимчук. — Заглядывай, кое-что я тебе покажу. А этой растяпе, которая пистолет потеряла, прикажи, чтоб винтовки сегодня же сдала куда следует. Досаафовцам я врезал — будут помнить они мне этот пистолет!..