Не помню, как я вышел из гостиницы… Тупая боль разламывала виски, в горле першило, в ногах слабость, мысли какие-то мутные, неопределенные… «Заболел», — решил я и почувствовал облегчение. Эдакое подленькое утешение: когда не знаешь, куда деваться от самого себя, когда тебе так тошно, что хоть на собственном галстуке вешайся, — всегда обращайся к утешительной мысли, что заболел… Бог мой, Галочка! Откуда ты свалилась на мою больную голову? И как я теперь явлюсь домой? В  м о й  дом… Как она сказала? «Восьмого мая я должна вернуться домой?» Сколько же у нее этих «домов»? Сначала было «домой» на Нагорной четыре… То есть это был  н а ш  дом. А свой дом у нее был в Заречье… Запутаешься в этих Галочкиных домах! А теперь? «Муж… Ха-ха! Действительно, вы правы, комичная ситуация…» Действительно — ха-ха… Как там Светоний иронизировал над Веспасианом? «После смерти жены он взял…» Нет, не ври: там было слово «снова». Вся соль в этом «снова». «После смерти жены он снова взял к себе свою бывшую наложницу Цениду, вольноотпущенницу и письмоводительницу Антония, и она жила с ним почти как законная жена, даже когда он стал уже императором…» Как мудр был Светоний! Правда, я никогда не стану императором, но ведь и не я — Веспасиан! А все остальное… Как она сказала? «Я хочу попросить к  с е б е  в помощники…» Ха-ха! Веспасиан тоже «взял к себе…» И всего на четыре дня? «Восьмого мая я должна вернуться домой». Куда — домой? А, не будь идиотом! Тебя дома ждут Маша и Сашка. Маша… Бедная Маша, как ты была права! «Я знаю, что ты любишь свою Галочку. Ну и пусть. А я все равно счастлива. Знаешь, как я счастлива? Вот ты приходишь домой, раздеваешься, усталый, я вижу, целуешь Сашку… Так хорошо! Когда ты Сашку целуешь, мне кажется, что я самая счастливая женщина…» Маша ужасно тактичный человек: взяла и воплотилась в Сашке. Ах, Маша, Маша! Не могу я идти домой, не идут мои ноги. Привели вот в скверик к обелиску. Когда-то у этого обелиска мы отдыхали. Кажется, даже на этой самой скамейке — только тогда она была не желтой, а зеленой. И табачок тогда уже цвел… Такой оглушительный аромат!..

— Валентин Александрович?

Я поднял голову. Передо мной стояла молодая и довольно симпатичная, а главное — страшно знакомая женщина. Миловидное личико, ямочки на щеках, смущенно-вопросительный взгляд… Убей бог, не помню. Но она ведь меня называет по имени-отчеству!

— Да, это я. А вы?

— А я — Тася. Забыли? Тася Комкова.

— А! Вы все еще Комкова?

Тася смутилась — самую малость, потупила взгляд, но ответила неожиданно непреклонно:

— Да.

Ого, какая верность! Ее суженый уже три года на погосте… Такая миловидная вдовушка — и никакого внимания со стороны мужского населения Верхней Губы? А как ее отец поживает? За ту странную аварию на вокзальном шоссе суд, помнится, дал ему самый минимум — год исправительных работ.

— А как ваш отец? Тимофей Игнатьевич? Жив-здоров?

— Работает. Там же. Только на другой машине — на легковой, — степенным, рассудительным тоном рассказывала Тася, изредка, не очень назойливо поглядывая на меня и теребя в руках веточку только что распустившегося клена. — Он очень вам благодарен, Валентин Александрович. И мы все — тоже. Если бы не вы…

— А, бросьте вы эти церемонии! Я должен был сразу провести нормальное следствие. Зачем судить человека за то, чего он не совершил?

Тася помолчала. Потом спросила извиняющимся тоном:

— Я вас все хотела спросить, да боялась зайти… Помните, вы мне тогда дали семьдесят рублей… Ну, когда следствие было. Так вот: я ведь вам их так и не вернула.

— Что, не было денег? — рассмеялся я над Тасиным смущением: с такой досадой теребит веточку клена, что мелкие клейкие листки летят во все стороны.

— Да, — сказала Тася опять чуть-чуть с вызовом.

— А теперь вы работаете, у вас свои капиталы…

— Я учусь, — перебила меня Тася. Но как-то тактично, мягко перебила. Поправила. — В педагогическом техникуме. Буду учить малышей, — улыбнулась Тася. — У меня уже было две практики. Знаете, это так интересно.

— Так откуда у вас тогда деньги?

— Меня папа все время ругает, что я вас не могу разыскать и вернуть долг.

— Ах, папа! Передайте Тимофею Игнатьевичу, чтобы он не беспокоился: суд вашу расписку погасил, и деньги я получил.

Тася облегченно вздохнула, даже просияла немного, красивей даже стала… Что за мужчины в Верхней Губе? В черных очках ходят, что ли?

— Я так и думала, — сказала Тася. — Я помню, что вы мне говорили: так должно было быть. Но ведь по-всякому получается. Вот папа и беспокоился, что получилось не так, как вы думали. Заходите к нам — папа вам будет очень рад. Он очень вас уважает.

— Спасибо на добром слове.

Мне и в самом деле было приятно: не так уж часто осужденные уважают, да еще приглашают в гости своих следователей. Хм, своих… Таким вниманием бывших осужденных у нас в прокуратуре мог похвастать разве что только покойный Телегин. «Вот подонки, — ругался он сквозь булькающий смех. — Грозятся, когда помру, поставить на могиле за свой счет гранитный памятник с надписью: «Спи спокойно. Твои верные хулиганы». Самое смешное, что свою угрозу «телегинские хулиганы» так и исполнили: правда, на гранитный памятник не решились, но зато склепали из меди и прутьев огромный венок и ночью намертво приварили это чудовищное сооружение к железному обелиску. Споили мерзавцы кладбищенского сторожа! А когда на следующий день Маша пришла на кладбище посадить на могиле Ивана цветы, — чуть в обморок не упала: на венке огромными буквами, бронзовой краской было начертано:

«Спи спокойно, Иван. Хулиганить больше не будем».

Хохот стоял на весь город. Но самое нелепое было в том, что Маша категорически запретила отрезать «уголовный» венок от обелиска: «Пусть будет так. Все равно все знают. Люди ж делали: старались, сколько вон меди потратили — все блестит…»

Тася, пока я ей рассказывал эту историю, о которой она, конечно, слышала раньше, смеялась, зажав рот руками. Историю я ей, естественно, рассказывал без имен — зачем еще Машу впутывать? Но Тася, похоже, знает гораздо больше, чем я думаю, так как, оборвав смех, спросила серьезно и даже нравоучительно:

— Так я могу идти? И вы идите домой. А то вас жена с сыном уже потеряли.

Вот так. А дома меня, оказывается, ждут жена с сыном. И жену мою звать Маша Телегина…

— Конечно, Тася! Спасибо вам.

— За что? — рассудительно удивилась Тася. — Это вам спасибо. Заходите к нам в гости. До свиданья.

— До свиданья, Тася. Выходите замуж!

Тася обернулась, улыбнулась — однако грустно как-то улыбнулась — и отрицательно покачала головой.

Странно, но эта болтовня словно освежила: боль в висках прошла, да и все остальное куда-то «прошло», и я теперь без особого содрогания мог подумать о том, как же преподнести Маше ошеломляющую новость, что к нам приехал «ревизор». Буря, конечно, будет — тут уж ничего не поделаешь. Да еще «к себе в помощники» Галочка затребовала меня, а не следователя из горотдела милиции, что, разумеется, было бы и правильней, и логичней — дознание в конце концов должна вести милиция, а не прокуратура!.. Но раз такова воля самого прокурора области… Какая тут, к черту, логика! Самим все придется вести: и дознание, и следствие. Ах, Маша, Маша… Была бы ты более нормальной женщиной, может, и прогремела командировка «ревизора» без дождя… А тут не дождя жди, а тропического ливня. Да еще с циклоном, а то и с тайфуном. И ведь не скроешь никак — завтра же узнает. Такие новости… Постой, постой: где украли этот злосчастный пистолет? «Нашей, 7-й школе выпали первые утренние часы…» Нашей! Черт бы побрал — вот уж невезение! В этой самой седьмой школе (воистину нашей!) Маша ведет третий класс, а Сашка ходит в четвертый… Но Сашка — бог с ним. А вот Маша… Вот уж не повезет… Волошевский что, с ума сошел, назначая меня «к себе в помощники» вести следствие в этой самой «нашей» школе? Хотя кого он еще может назначить, кроме меня? Вот это история…

Домой я явился около одиннадцати: шел пешком все пять километров. Сашка, конечно, уже спал, а Маша сидела перед телевизором. Нет бы наоборот! Впрочем, чему быть — того не миновать.

Маша оглянулась от телевизора, ничего особенного в моей физиономии не заметила и сказала:

— Есть будешь, полуночник?

— Буду, — ответил я довольно бодро.

Маша тотчас выключила «телик», как зовет эту лакированную бандуру Сашка, еще раз окинула меня внимательным взглядом и уже из кухни спросила:

— Поди, так с обеда во рту ни маковой росинки?

— Не до этого было.

— Наживешь ты язву желудка…

К счастью, Маша отличается изумительным тактом. Другая на ее месте многоточие обязательно бы заменила такой нравоучительной фразой: «А кончится эта язва, как у Ивана, раком. И что мне — в третий раз замуж выходить?» А мне на эту нравоучительную фразу пришлось бы отвечать так: «Пока рецидивисты мне гранитный памятник с душевной эпитафией еще не обещают».

Я всячески тянул с переодеванием. Обычно раз-два — и на тебе уже спортивный костюм. А сейчас я не торопясь снял пиджак, не торопясь повесил его на стул, не торопясь достал из шкафа плечики…

— Ты не уснул там? — крикнула Маша, потеряв терпение.

— Сейчас!

А куда мне торопиться? Есть, правда, страшно хочется… Но Маша имеет привычку, когда я вот так поздно ужинаю, сидеть напротив меня за столом и жалеть. Если не словами, так глазами: ах, какой ты умотанный, ах, какой ты задерганный, ах какой ты… Какой, интересно, фильм, идет по «телику»? Хоть бы детектив с убийством — тогда Маша, возможно, пожалеть меня позабудет. И я не торопясь стянул галстук, не торопясь расстегнул запонки на рубашке…

— Остынет ведь, копуша! — снова крикнула Маша, а следом, к моему немалому облегчению, — щелчок: «телик» загудел. Теперь можно и поживей переоблачаться в спортивную форму. И даже не можно, а нужно. Теперь уж что быстрее: я закончу ужин и зароюсь носом в подушку или «телик» закончит свой захватывающий детектив с одним или несколькими убийствами.

Я старался и потому оказался проворнее «телика». Я даже успел прикрыться газетой — небрежно так, словно читал, да и уснул ненароком. Но Маша мои хитрости раскусила в два счета. Подошла, вздохнула, и газета с отвратительным шуршанием с моей физиономии перелетела на стол.

— Не притворяйся, Валя, я ведь знаю, что ты не спишь. Ты всегда засыпаешь после меня. Ты ведь сам говорил, что у тебя такой условный рефлекс: засыпаешь под мое сопение. Я правда соплю, как Сашка?

Ответов на эти вопросы от меня не требовалось. Достаточно было и того, что я их слушаю. То есть ее, Машу. И если уж говорить начистоту, то обычно я засыпаю не под ее сопение, а под ее бормотание. О Сашке, о школе и учениках третьего «б», обо мне. О моей замотанности, задерганности…

— Я весь день хотела с тобой поговорить, — без всякой паузы и не меняя интонации, заявила Маша, забираясь ко мне под бок и перетягивая на себя одеяло — ей всегда почему-то не хватает этого огромного, на четыре квадратных метра, личного производства одеяла. — Но тебя после обеда на месте не было. А у нас в школе такое кошмарное дело… — О! Вот оно — начинается… У нее в школе всегда одни «кошмарные дела»… — Просто не знаю, что и делать… — Маша в школе председатель профкома. — Директриса взъелась на новенькую учительницу… — Кажется, пронесет. — Да я тебе о ней рассказывала: поступила в прошлом году, из Города приехала, там у нее квартира, родители и все на свете, а тут вдруг директриса взъелась: уволить — и точка. А девчушка от слез не просыхает. Я к ней и так и эдак — в чем, спрашиваю, дело? Чего вы с ней, с Кирой Серафимовной, не поладили? А она молчит — ни слова не добьешься. А сегодня Кира Серафимовна сама меня вызвала, подала приказ об увольнении этой девчушки и говорит: «Сегодня же разберите. Так опозорить школу может только чужой для нашего коллектива человек…» — Я потихоньку начал подремывать — Маша о своих школьных делах могла говорить часами. Я уже совсем было уснул, но тут меня словно током прошило: — «Пистолет у меня кто-то украл из физкабинета, а Кира Серафимовна не верит. Тогда я поехала в областную прокуратуру, все рассказала, как было, и прокурор обещал прислать своего следователя — из области». И вот, Валя, представляешь, эта дурочка возьми да и расскажи об этом следователе директрисе. Та и взвилась: «Это оскорбление всего коллектива! Я не позволю, чтобы у меня в школе велось следствие! Сейчас же садитесь и пишите заявление об увольнении!» А та дурочка возьми да и напиши заявление… Ну что ты будешь делать? Вот я и хотела узнать: когда этот следователь приедет из Города? Позвонил бы, Валя, в областную прокуратуру, узнал, а то девчушка теперь и домой выехать не может, и без работы осталась. Позвонишь завтра, Валя? Жалко ведь девчушку… Как она этот пистолет потеряла? Затаскают теперь…

— Уже приехал, — брякнул я неожиданно для самого себя.

— Кто приехал? Следователь?

— Да, следователь.

— Да что ты? Смотри, как быстро… А не знаешь кто? Приедет какой-нибудь вахлак, засудит девчушку…

— Галочка приехала…

Несколько мгновений было тихо. Так тихо, что я слышал удары собственного сердца. А может, это не так, казалось.

Потом вдруг я услышал тоненький, как у десятилетней девчонки, жалобный голосок:

— Правда, Валя? Галочка приехала?

— Господи, — взорвался я. — Чего ты выдумываешь?

Наверное, мне надо было промолчать или как-то отреагировать помягче, полегче, потише… Да разве всегда волен над собой! Сорвался, идиот, а Машу от моего крика словно гранатой подбросило: вскочила, что-то загремело впотьмах, что-то треснуло и пискнуло…

— Маша! Ты с ума сошла… Куда ты?

Маша металась по комнате, собирая свою одежду — темно ведь; Маша, давя в себе слезы, искала совсем как Сашка, и время от времени у нее прорывалось: «Знала… Знала… Чувствовала…»

— Маша! — подскочил я, тоже потеряв над собой контроль. — Сейчас же марш спать! Сбесилась!

Но Маша неожиданно грубо оттолкнула меня, схватила свою подушку и уже у дверей выкрикнула:

— Я все знала, все! Но ты не думай: я не буду у тебя висеть камнем на шее. Раз приехала, пусть вселяется — я не против. Живите, будьте счастливы. Я с тобой три года была так счастлива, что мне теперь этого счастья хватит на всю жизнь. Пусть теперь Галочка счастьем попользуется — я не против. Пусти меня, слышишь? Пусти. Ты Галочку любишь — не меня. Пусти. А то я тебя ударю.

И она в самом деле меня ударила: со всего маху, как когда-то Ивана. Да, рука у моей благоверной довольно тяжелая — отлетел метра на три.

Опомнившись, я бросился за ней.

— Маша!

Хоть бы Сашку не разбудить — вот история! Сбесилась Машка, совсем потеряла голову…

— Маша…

Я подбежал к комнате Сашки, но дверь оказалась заперта. Чем заперта? Убей бог, но никаких запоров в этой комнате нет. А, сообразил я, Маша уперлась в дверь… И еще я понял минуту спустя, тщетно пытаясь всю эту минуту сдвинуть Машу хоть на сантиметр вместе с дверью, что так она будет теперь держать дверь хоть до утра. До тех пор, пока не убедится, что я удалился в свою комнату. А поняв это, я выругался как мог — шепотом, чтобы не разбудить Сашку:

— Ты идиотка, Машка, слышишь? Если ты вздумаешь рассказать о Галочке Сашке, я тебя… Я не знаю, что с тобой сделаю! Ты слышишь меня? Если в тебе осталась хоть капля разума… А, черт бы вас всех побрал!

И, отведя таким образом душу, я вернулся в свою комнату. Но уснул лишь после того, как проглотил три таблетки снотворного.