Галочка? Не может быть… Но это ее очки, ее волосы! Я мог забыть ее голос, выражение глаз, когда она сердится, она могла покрасить волосы в каштановый цвет — это так модно… Но это ее волосы! Ее белые тонкие, даже на взгляд шелковистые, как струйки теплой воды… И разве я мог забыть этот гордый полуоборот головы божественного Веспасиана? «За чрезвычайную любовь к Веспасиану…»[30] Господи, какая в голову лезет белиберда!

В то мгновение, когда за окном вагона мелькнул Галочкин силуэт… Да Галочкин ли?.. У меня разом вылетели из головы все инструкции «пома» Волошевского — стоять посреди перрона и ждать, когда ко мне подойдут и спросят, не из прокуратуры ли я. Сам того не замечая, я бежал за вагонами…

Господи, сколько народу всегда с этим вечерним поездом! Какой же это был вагон? Где-то в середине состава… Вагон шел еще быстро, только и успел заметить белые и шелковистые, как струйки теплой воды, пряди…

— Валентин Александрович! Может, вы все-таки меня увидите?

Я отпрянул от потянувшегося вдоль перрона вагона, едва не потеряв при этом равновесия, оглянулся… Галлюцинации. Толпа течет, течет мимо меня… Галочка! Стоит и улыбается. Чуть смущенно, несколько снисходительно, а в общем и целом — Галочка… «Вы»? По имени-отчеству?

— Сколько ж мы не виделись!

— Шесть лет, Валентин Александрович.

— Шесть лет и шесть месяцев…

Какое-то дурацкое состояние: словно оглох. И звенит, звенит в голове что-то… Ах да! Любимый романс Василия Николаевича… «Я встретил вас…»

— А Василий Николаевич в Казахстане. Заместитель прокурора области…

— Я знаю.

— И никто теперь у нас по праздникам не поет… — Что-то дрогнуло в лице Галочки… Чуть-чуть. — «Я встретил вас, и все былое…»

— Разве у вас на вокзале поют, Валентин Александрович?

— А! Да, конечно… А Волошевский теперь «помом». Сидит в кабинетике Василия Николаевича, говорит всем по имени-отчеству и на «вы».

Опять что-то дрогнуло в лице Галочки… Дрогнуло и угасло. Улыбка все та же — чуть смущенная, немного снисходительная… Погасшая. Я ее чем-то обидел? Господи, как легко она обижается! «Зачем ты говоришь гадости? Ты ведь так не думаешь, а говоришь. Зачем?» — «Не знаю, Галочка. У меня язык — самостоятельное живое существо. Полная автономия…» — «Дурак ты, Валька…»

— Извините… Галина?..

Забыл отчество… Вот растяпа! Впрочем, ни разу в жизни у нас в прокуратуре никто, даже сам прокурор Бурков, не называл ее полным именем.

— Андреевна, — подсказала Галочка. И добавила с легкой усмешкой: — А фамилия у меня теперь Бойчок.

— Понятно.

Я постарался свое «понятно» выдавить из себя как можно беспечнее, небрежнее… Все естественно! Шесть лет и шесть месяцев… А женился меж тем божественный Веспасиан на Флавии Домицилле, бывшей любовнице римского всадника Статилия Капеллы…

— Понятно, Галочка… Простите, Галина Андреевна.

Усмехнулась Галочка, что-то прежнее, теплое, домашнее промелькнуло в ее глазах, сейчас она скажет: «А ты все такой же, Валька, дурак. Думаешь, это смешно? Вот возьму и отшлепаю тебя сейчас…»

— И еще одно обстоятельство, — сказала Галочка прежним сухо-официальным тоном. — Я приехала в Верхнюю Губу по заданию прокурора области.

По заданию прокурора?

Только теперь я как следует разглядел Галочку: под модным, утепленным, серебристо-матовым, дымчато-ренуаровским плащом угадывался синий прокурорский вицмундир с надраенными золотыми гербовыми пуговицами. А на петлице — видит бог, это ветер отвернул отворот плаща, а не Галочка, — одна, но зато какая большая звезда! Младший советник юстиции Галина Андреевна Бойчок… В струнку, господа присяжные, в струнку!

— Еще раз понятно, Галина Андреевна.

И на этот раз с голосом у меня вроде бы все было нормально: Галочка вспыхнула, даже ростом, кажется, мгновенно стала чуть выше, и теперь передо мной был уже не добродушный остряк-стяжатель Веспасиан, а сам Тиберий Цезарь. Бедный товарищ Зайцев, в какие ты медленные попадаешь челюсти![31]

— Ба! — сообразил я задним числом. — Так вот кого послал меня встречать исполняющий обязанности Верхнегубинской прокуратуры… Простите, исполняющий обязанности прокурора, разумеется… Вот почему мне приказано было стоять столбом посреди вокзального перрона и ждать, когда ко мне подойдут и шепотом произнесут пароль: «Вы не из прокуратуры случайно?» Ах, балда! Ах, растяпа! Машина ждет, Галина Андреевна, одноместный номер забронирован… Еще раз простите, Галина Андреевна, к сожалению, в заводской гостинице…

Я виновато развел руками. Я понимал, что веду себя глупо, как шут последний, но ничего не мог с собой поделать. Галочка ожгла меня злым взглядом, промолчала, но решительно отказалась от моих услуг поднести маленький изящный чемоданчик с золотистым замочком вкруговую и брелочком на язычке замочка… И мы пошли: Галочка впереди, а я, как провинившийся паж, — на полшага справа и сзади, продолжая оправдываться, — занесло…

— К сожалению, машина у нас одна, старенькая, больше ремонтируется, чем бегает… И сейчас, как назло, сломалась. Пришлось заказывать такси, а такси у нас, знаете ведь, такие, что на кладбище в них можно ездить без духового оркестра…

— Хватит! — не выдержала Галочка. Кажется, она разозлилась не на шутку. А это плохо: как-никак, а полномочный представитель прокурора области едет… то бишь приехала по специальному заданию. В чем же проштрафилась наша бедная Верхнегубинская прокуратура? Меня так и подмывало спросить. Но слишком уж отчужденный и замкнутый вид имела Галочка… То бишь младший советник юстиции. Бо… Бы… Бу… Вот проклятая память! Забыл ведь фамилию. Ее новую фамилию!..

Так мы и проехали молча всю дорогу — от вокзала до заводской гостиницы, и я чувствовал себя при этом «хуже невозможно»: сердчишко мое молотило как велосипедный моторчик, руки я свои не знал куда девать, и оттого они мне казались мерзкими тварями, ползающими по карманам, а язык, мое «автономное существо», вдруг неожиданно присох к нёбу. Но наконец мы подъехали к гостинице, а точнее — к заводскому общежитию, где одно крыло, на втором этаже, от всего прочего было отделено столом с горничной, а стандартные общежитские комнаты превращены в одно-, двух- и четырехместные гостиничные номера, причем далеко не во всех, а лишь в некоторых из них поставлены телефоны.

Извинившись еще раз перед Галочкой, я понесся по этажам узнавать, куда ее определили, выяснил, что номер, естественно, дали без телефона, а это уж совсем никуда «не угодно», поэтому пришлось звонить начальнику жилищного отдела завода, да разыскивать его у директора, проявлять в голосе металлические нотки, и тэ дэ, и тэ пэ. И когда я наконец проводил Галочку в отведенный «по высшему распоряжению» полулюкс, то в полном изнеможении, даже не думая о том, как это воспримет хозяйка полулюкса, рухнул в кресло:

— Ну, бюрократы!..

— Кто? — сразу же насторожилась Галочка.

— Да эти деятели из жилищного отдела! Я ему говорю: «Броня прокуратуры». А он мне: «А у меня броня директора завода». Я ему говорю: «С директором согласовано». А он мне…

Галочка пренебрежительно махнула рукой. Она уже успела сбросить дымчато-ренуаровский плащ, небрежным жестом успела поправить свою роскошную прическу… Господи! Как сон… На меня вдруг навалилась такая духота, что я, оборвав верхнюю пуговицу на рубашке, растянул воротник, а вместе с ним и галстук и неожиданно для самого себя — чистейший идиотизм! — опять затянул любимый романс нашего с ней, с моей бывшей Галочкой, любимого бывшего… Заговорился. Одним словом, я неожиданно для себя и безудержно фальшивым голосом запел любимый романс Василия Николаевича:

— Перестань! — прикрикнула Галочка… Как же она хороша, когда зла! И ничуть, ничуть не изменилась… Только вот мундир младшего советника юстиции… Так в чем же провинилась наша бедная Верхнегубинская прокуратура? Позволь, но как она сказала? «Перестань»? В единственном числе? Невероятно!..

— Галочка, я понимаю…

Галочка мгновенно приняла официальную позу: эдакий точеный силуэт государственного обвинителя на фоне желтой масляной панели одноместного полулюкса заводского масштаба — панцирная кровать, однотумбовый стол, два потертых кресла, зеркало, чуть косо висящее на противоположной стене, раковина в углу, коврик на полу…

— Я хочу внести ясность, — заявила Галочка. — Я приехала в Верхнюю Губу по служебному делу…

— Понятно, — подтвердил я свою сообразительность, но Галочка мое «понятно» игнорировала начисто.

— Тридцатого апреля, — продолжала Галочка бесстрастно, словно зачитывая в суде обвинительное заключение, — меня вызвал прокурор области и приказал в порядке исключения лично проверить заявление гражданки Красковой, преподавателя физкультуры Верхнегубинской средней школы номер семь, о хищении огнестрельного боевого оружия…

— Что, что?

Я даже привстал в кресле: что за чертовщина? Всю тарабарщину насчет гражданки Красковой и вызова Галочки к прокурору области я пропустил мимо ушей — так уж получилось, но когда до моего взбаламученного ума дошли слова о хищении огнестрельного, да еще боевого оружия?!.

— Повторяю, — прежним бесстрастным тоном и не глядя на меня, повторила Галочка. — Гражданка Краскова пробилась на прием вне очереди к прокурору области и заявила, что у нее похищен пистолет системы Марголина…

— Какой пистолет? Первый раз слышу… — развел я руками в недоумении и замешательстве: ничего себе номер! У нас, у городской прокуратуры, можно сказать под носом, воруют пистолеты системы Марголина… Что это за пистолет, кстати? Спортивный?.. А мы — ни слухом не ведаем? А областная прокуратура, ударив в набат, шлет своего следователя? Вот так пироги с маком… Позволь, но неужели и в горотделе милиции ничего об этом пистолете не слышали и не знают? Черт бы их побрал! Оперативность, называется…

— Я понимаю, — с едва заметной усмешкой, бросив на меня лишь мимолетный взгляд и явно наслаждаясь моим совершенно очевидным замешательством, сказала Галочка чуть потеплее, но не меняя позы, — прокурор в суде, и только! — Верхнегубинской прокуратуре, разумеется, неприятно, что заявительница вместо того чтобы явиться в милицию, едет в город, пробивается на прием к областному прокурору и заявляет, что она в Верхней Губе никому не доверяет, что она…

— Не доверяет?! Ну, знаете!..

Я схватил трубку телефона. Какой же номер у начальника милиции? Светония помню до запятой, а номер телефона начальника милиции, с которым на неделе разговаривал раз по десять, забыл!

Я со злостью швырнул трубку на место. С такой злостью, что телефон едва не загремел со стола — Галочка задержала его на самом краю.

— Нервы, Валентин Александрович, — сказала она, язвительно улыбаясь. — Лечить надо нервы, Валентин Александрович. Кстати, я хочу попросить к себе в помощники одного из ваших следователей. Местных условий я не знаю, дело, предполагаю, нелегкое, а срок командировки у меня — всего неделя. Кто у вас из следователей сейчас более или менее свободен?

Я пожал плечами: когда всего два следователя, а один из них в отпуске…

— Позвони Волошевскому — он сейчас за прокурора. Бурков на бюллетене. Семь-девять-семь.

Она и в самом деле воспользовалась «моей любезностью» и позвонила:

— Андрей Всеволодович? Не узнаете? У вас в голосе такие испуганные нотки… Ха-ха! Конечно, Галочка. Шесть лет, а вы помните мой голос? Ах, вы звонили в областную прокуратуру… Да, да, все в порядке: даже полулюкс… Да, да, шесть лет… Как быстро летит время… Губа? Еще не рассмотрела. Ваш… То есть мой конвоир так быстро этапировал меня в гостиницу… Нет, что вы! Я нисколько на него не обижаюсь!.. Хм… Я всегда считала вас, Андрей Всеволодович, истинным джентльменом… Муж? А разве вы с ним знакомы? Ах да, верно… Все хорошо. Он недавно выиграл такой, знаете, мертвый процесс… Ха-ха! Действительно, вы правы, комичная ситуация: жена — государственный обвинитель, а муж — защитник… Нет, нет, что вы! Бог миловал… Как можно допустить такое кощунство над семейной жизнью!..

Я, сам того не замечая, зажал уши. Такой французский прононс! Море обаяния… Будь все!.. А чего чертыхаться? Служба есть служба. Но поручение Волошевского я, кажется, выполнил, можно и откланяться. Пора откланиваться… А кресло словно присосало, приклеило — не подняться. И на душе такая слякоть…

— Вы никак задремали, Валентин Александрович?

Столько иронии!.. Так превосходно держится — позавидовать можно. Только смотрит все время куда-то мимо меня. Чуть-чуть мимо. А так — изящество, обаяние, грация… Какие еще там достоинства у женщин на вес золота?

— Что сказал Волошевский?

На лбу у Галочки, прекрасном и ясном, белом и чистом, образовались две маленькие морщинки-смешинки. Сейчас она рассмеется коротким смешком, словно укрощая себя, против воли, а потом скажет: «Пхи!»

— Андрей Всеволодович от Верхнегубинской прокуратуры поручил вести следствие о хищении пистолета вам, Валентин Александрович.

И ни тени улыбки! Поразительное самообладание. Положила на стол изящный чемоданчик с золотистым замочком вкруговую, расстегнула, вынула не менее изящную кожаную папку бежевого цвета, раскрыла и подала мне пачку скрепленных какой-то загадочной кнопкой листков бумаги.

— Вот заявление Красковой, — сказала Галочка. — Здесь все изложено.

«Все изложено» оказалось на четырех страницах мелким, не очень разборчивым почерком. Но читать можно. «Прокурору области…» И далее, что положено. А вот суть:

«С 15 по 25 апреля в нашем городе проходили соревнования по стрельбе для учащихся старших классов и металлургического техникума на приз газеты «Верхнегубинский рабочий». Поскольку для стрельбы из малокалиберного оружия у нас в городе только один закрытый тир, заводской, стрельбы проводились по расписанию, и нашей, 7-й школе выпали первые утренние часы, когда городской комитет ДОСААФ еще не работает. Чтобы провести стрельбы, я должна была получать две винтовки ТОЗ-8 и пистолет Марголина накануне вечером и оставлять оружие на ночь в физкабинете, где хранится спортивный инвентарь. Я возражала, что хранить оружие в комнате, не приспособленной специально для этого, опасно…»

Далее заявительница долго и нудно объясняла, кому, когда и при каких обстоятельствах она говорила о том, что на окнах физкабинета нет решеток, а замки такие, что можно открыть любой отмычкой; затем не менее долго и нудно — почему она вынуждена была смириться с таким «отвратительным расписанием стрельб», которое ломало расписание уроков в старших классах и вынуждало ее брать под личную ответственность оружие на ночь. И, наконец, на третьей странице, как проходил последний день соревнований — двадцать пятого апреля, как она вернулась в школу вместе с десятиклассниками, членами школьной стрелковой команды, как открыла свой физкабинет, как ребята вычистили винтовки и пистолеты, а затем…

«Но тут прибежал какой-то ученик и сказал мне, что меня срочно просят в учительскую: кто-то позвонил по телефону. Я попросила ребят выйти из кабинета, при этом обе винтовки были поставлены в угол, к шкафу, а пистолет я уложила в деревянную шкатулку-футляр, где он должен храниться. Я должна была, конечно, спрятать футляр с пистолетом в шкаф, где я храню гантели, булавы и прочий спортинвентарь, так как шкаф закрывается на маленький замочек. Но тут прибежал снова какой-то ученик и закричал, чтобы я немедленно шла в учительскую. Поэтому я и оставила футляр с пистолетом на столе. А когда вернулась из учительской, то увидела, что футляр открыт, а пистолета в нем нет. Я об этом тотчас заявила директрисе т. Ткачевой, но она и слушать меня не стала, сказав, что этого быть не может, что я пистолет потеряла сама, а украсть его в школе не могли никак. И запретила мне об этом заявлять в милицию, посоветовав поискать пистолет хорошенько в тире и дома. А чего мне искать его в тире или дома, когда ребята на моих глазах чистили его шомполом? Прошу вас поверить мне и найти пистолет, из-за которого меня теперь наверняка посадят в тюрьму…»

Ну и ну! Пропал пистолет, а директриса советует… Запрещает? Так вот почему мы об этом пистолете ничего не знаем! Запретила… Но, позвольте, пистолет пропал двадцать пятого апреля, а сегодня четвертое мая!

— Дичь какая-то, — пробормотал я озадаченно, поднял голову и увидел… Я так и не понял, что я именно увидел — это было всего лишь мгновение, всего лишь неуловимое мгновение в глазах Галочки была радость. Она, расстегнув тужурку и скрестив на груди руки, словно озябнув, смотрела на меня так…

Листы упали на пол, я бросился их поднимать и ударился об угол стола.

А когда я выпрямился, меня вновь встретил холодно-иронический взгляд за враждебно поблескивающими стеклами квадратных в золотой оправе очков.

— Следствие начнем завтра, Валентин Александрович. В девять утра. Прошу не опаздывать. Восьмого мая я должна вернуться домой.