А утром я узнал, что суд над Сердюком состоится через три дня. В программе заседаний суда образовалась какая-то дырка, судья перелистал несколько ждущих очереди дел, выбрал самое простое, самую тонкую папку…
— Извините, Анатолий Федорович. Зайцев, из прокуратуры. Суд над Сердюком состоится в пятницу.
— В эту? — удивился майор.
— В эту, — подтвердил я огорченно: знал, сколько у него работы и хлопот с этим следственным экспериментом.
— Хорошо, — сказал майор. — Постараемся успеть. Я вам позвоню.
— Постарайтесь, — попросил я. — Дело-то такое…
Не успел майор. Но я не сомневался, что он сделал все возможное.
Суд открылся в десять. Привычная обстановка: полупустой зал, за прокурорским столиком Волошевский, за барьером — Сердюк, у барьера — конвой, на передней скамье, перед судом, — Степанов, левее его, за столиком, — адвокат из областной коллегии, на возвышении — судьи…
Я перевел взгляд на публику и… Островников! Вот так номер… Главный экономист комбината! А я-то думал… «По-моему, вы взялись доказать недоказуемое… Вы, насколько я понимаю, пытаетесь идти против самого духа закона!» Но откуда он узнал, что судить должны не только Сердюка, но и Комкова? А, прослышал про «очную ставку», Степанов, конечно, доложил…
Островников, очевидно, почувствовал мой взгляд, обернулся… Несколько мгновений мы в упор изучали друг друга, потом он вежливо-холодно кивнул и повернулся к суду.
— Слушается дело по обвинению…
И вдруг во время допроса Сердюка, к моему изумлению, адвокат попросил слова и сделал заявление:
— Уважаемые судьи. Защита ходатайствует о проведении следственного эксперимента с целью точного установления характера дорожного происшествия и мотивов преступления моего подзащитного. Госавтоинспекция к эксперименту готова и просит прибыть суд в полном составе на место дорожного происшествия. Транспорт подан к зданию суда.
В суде — тихое замешательство. Какой следственный эксперимент? При чем тут автоинспекция? Что за наваждение? Но права защиты — это права обвиняемого, товарищи судьи… Принято заявление! Молодец, майор! Ох и врежет же мне прокурор за доследование!..
К зданию суда были поданы автобусы и желтый милицейский фургончик. Фургончик — для обвиняемого с конвоем, а автобус — для всех остальных. В том числе, следовательно, и для меня. И мы поехали: впереди милицейская машина, а за ней — автобус. А за нами — младший лейтенант Нечитайло… Это еще почему? Неужели майор нарушил одно из главных условий эксперимента? Черт побери…
Но напрасно я нервничал: Миша, оказывается, попал к нам «в кильватер» случайно. Доехал до перекрестка, где встречаются дороги из города, со станционного поселка и Зорянки, вернее — из Заречья, лихо развернул своего «вороного» поперек дороги и занялся наблюдением за порядком на дорогах. Все правильно, тут он и был.
А майор ждал нас на руднике — у конторы рудоуправления. Ждал вместе с тем КрАЗом… Интересно, как отреагирует на КрАЗ с заклеенными стеклами Сердюк? Вышел из милицейского фургончика, огляделся хмуро, увидел машину… Отвернулся. Да, приятного мало.
Майор подошел, козырнул и стал суду объяснять суть эксперимента. Я остался в стороне — знал, что он там должен говорить: «Более внимательный анализ обстоятельств дорожного происшествия, имевшего место на вокзальном шоссе двадцать четвертого февраля, привел нас к выводу о том, что авария произошла в результате преднамеренных действий водителя грузового транспорта…»
Кто же поведет «Москвич»? Если я допущу оплошность… Хотя бы опытного водителя подобрали…
— Готов? — услышал я сзади.
— Готов, Анатолий Федорович.
Мы забрались с ним в кабину КрАЗа: он с водительской стороны, а я справа. Там ГАИ должна установить педали второго управления.
Все на месте.
— Точно заклеили стекла? — спросил майор.
Я пригляделся: между стекол, на стыке была узкая, сантиметра в два, прозрачная полоска. Да кажется, точно.
— Поехали.
Я нащупал под ногами педали второго управления, уселся поудобней, и майор разогнал КрАЗ прямо на здание рудоуправления. Скрип, визг тормозов…
— Неплохо, — сказал майор. — Но попробуем еще раз.
Мы попробовали еще не раз, а все пять. Только после этого он подогнал КрАЗ к желтому милицейскому фургончику и сказал:
— Главное — не нервничайте. Гнать особенно не нужно, шоссе все же со льдом, но меры безопасности мы примем: постороннего транспорта на шоссе в это время не будет, а район аварии оцеплен. Так что не нервничайте. Выезд в одиннадцать сорок пять.
Мы сверили часы. У меня отставали на полминуты.
— А кто поведет вторую машину? — спросил я майора — не выдержал все-таки.
Он усмехнулся.
— Какое это имеет значение? Будем считать, что Комков.
И уехал на желтом фургончике.
Сердюк долго не понимал, что от него хотят. Потом очень неохотно забрался в кабину КрАЗа, сел за руль, проверил педали…
— Автоинспекция заклеила стекла кабины по фотографиям, — объяснил я ему. — Но, может, что-то не так?
— Так, — буркнул Сердюк.
— Вы сейчас должны повторить поездку, предписанную вам путевым листом от двадцать четвертого февраля. Вот путевой лист, — подал я ему зеленоватый бланк.
Это, конечно, была копия — подлинник в деле. Степанов, когда я его попросил подписать еще один путевой лист, долго таращил на меня ничего не понимающие глаза: «Вы же запретили мне подписывать!»
Я глянул на часы: одиннадцать сорок четыре. Пора.
— Поехали, — приказал я Сердюку. — Маршрут повторить нужно в точности: с той же скоростью, по тем же улицам и дорогам. И вообще — все повторить в точности, в этом суть следственного эксперимента. Ясно?
Понял ли он меня? Трудно сказать. Скорее всего не понял. Однако, глянув в путевой лист и прочитав там маршрут «Рудоуправление — Зорянка — цех охры», развернул КрАЗ мимо здания рудоуправления и поехал к карьеру. Я это понял по крутому повороту машины, но видеть практически ничего не мог. И удивлялся, как Сердюк, пригнувшись к рулю, видя дорогу только в узкую щель на стыке стекол, мог вести машину так уверенно и быстро. Да, водитель он отличный…
Я видел, как стрелка спидометра медленно ползет вправо: «50», «60»… Дизель ревет, приходится кричать, машину швыряет на ухабах, а обрюзгшее от безделья и тяжелых раздумий в следственном изоляторе лицо Сердюка медленно, неотвратимо деревенеет, становится жестким… Целый месяц, изо дня в день, он жил один на один со своей совестью, усилием воли отгоняя видение разбитого «Москвича» и без конца повторяя в уме бесчисленные умные речи зятя, которые плохо понимал, в которые не верил… И не знал, что сказать в ответ. И вот теперь он вновь вернулся к прошлому — тому дню, когда, ведя в уме неравный, страшный для него своей безысходностью спор с зятем, в бессилии и гневе видел перед собой только одно — ненавистный, купленный, как он считал, на чужие, «захребетные» деньги «Москвич» Комкова. На ворованные деньги…
Меня швыряло по кабине так, что я то и дело хватался за ручки на дверце. Я не знал, где мы едем, ничего не видел, кроме серого жесткого лица старого шофера.
Но вот ехать стало спокойнее. Не тише, стрелка спидометра уже покачивалась около цифры «70», а спокойнее. «Шоссе», — понял я, и в ту же секунду гул еще одного мотора — мотоциклетного.
И вдруг в просвете на стыке стекол мелькнуло ярко-красное пятно. Как кровь. Визг, скрежет…
Ничего не видя, словно в тумане, открыл я дверцу, сошел на шоссе — скользкое, ледяное, сделал два шага… Миша. Нечитайло. Сидит на своем желто-синем мотоцикле растерянный и бледный. В пяти метрах от бампера КрАЗа. Левее — красный «Москвич». Носом в кювет. А за рулем «Москвича» — улыбающийся майор.
— Молодец, — сказал он, выбравшись из «Москвича», и только тут я понял, что это его собственная милицейская машина, перекрашенная в красный цвет. — Вы правы: Сердюк хотел Комкова задержать. С этой целью он и развернул КрАЗ на левую полосу — перегородил. Стоило Комкову чуть шевельнуть рулем — оказался бы в кювете, жив и цел. Нет, врезался в КрАЗ. Сам врезался…
До меня с трудом доходил смысл его слов. Я помотал головой, вытряхивая из нее рев дизеля КрАЗа, и сказал совсем не то:
— Ну и врежет мне прокурор за этот эксперимент!
— За что? — рассмеялся майор. — Вы ведь были лишь исполнителем… Пригодилось второе управление?
— Нет.
Майор обошел КрАЗ сзади, нагнулся…
— Я так и думал, — сказал он. — И первый раз Сердюк, конечно, тормозил. Лед, никаких следов… Иначе Нечитайлы в живых уже бы не было. Так, товарищ Нечитайло?
— Так точно, товарищ майор! — пришел наконец в себя и младший лейтенант Нечитайло. — Обалдел прямо: стою на посту, а мимо — опять тот КрАЗ?! И стекла опять заморожены?!
Подъехал автобус с составом суда. Первым из автобуса вышел разозленный председатель — что это у вас тут творится? — и майор поспешил ему навстречу:
— Посмотрите, какая должна быть картина дорожного происшествия от двадцать четвертого февраля…
А на подножке КрАЗа, повесив голову, сидел старый, безмерно усталый шофер, и было такое впечатление, что он вдребезги пьян.
1969 г.