«Очная ставка» меня вымотала так, что ни работать, ни есть… Пошел пешком. Мимо заводоуправления, мимо гастронома, возле которого торчал такой знакомый желто-синий мотоцикл… Чуть даже не прошел мимо родной прокуратуры.

— Здравствуйте, Валентин Александрович.

— Ба! Объявился!

Мой младший коллега объявился — Алеша Никонов. Молодой, жизнерадостный, с ямочками на щеках… Сплошное обаяние!

— Вам, Валентин Александрович, жена звонила.

— Жена?!

Так, господа присяжные, можно и инфаркт схватить…

— Я тоже удивился, — с сияющей улыбкой сообщил мой коллега. — Такой убежденный холостяк, и вдруг — жена.

Несколько мгновений у меня все же копошились сомнения… Фантастические сомнения! Эксиква партэ аэстатис…[29] Но мой младший коллега во воем любит точность:

— Андрей Всеволодович разговаривал с вашей женой.

— Ах, Андрей Всеволодович!..

Вечером я все же не вытерпел — спросил у Маши:

— Ты звонила в прокуратуру?

Она прикусила верхнюю губу — это у нее признак вины.

— Да знаешь, Валя, когда большая перемена, пятнадцать минут, ходишь по коридору как неприкаянная, всякие мысли одолевают, а тут телефон под рукой… — зачастила Маша без пауз, глотая окончания слов. — А что в прокуратуре говорят… — покраснела Маша. — О нас с тобой…

— О чем ты, Маша? — пришел я на помощь. — О том, что я переехал к вам? Конечно, все знают.

Но как она чутко улавливает малейшую фальшь! Вспыхнула, круто повернулась… Ушел-таки от ответа. От ответственности ушел… Эх ты, товарищ Зайцев! Сколько ты еще будешь лукавить? Самого себя водить за нос… Впервые в жизни появился настоящий дом, где тебя ждут, где тебе самому так хорошо… И кому ты еще нужен, кроме этих двух людей, видящих в тебе свет в окошке? Что у тебя есть еще в жизни кроме них? Ничего. Работа — это, конечно, работа… А дом — все-таки дом. И права, конечно, Маша — тысячу раз права, когда хочет внести полную ясность в наши отношения. В конце концов у нее в школе этот вопрос о «мужчине в доме» тоже у всех на языке — понять ее можно. Да и любит она — вот в чем штука…

Мы сражались с Сашкой в шахматы, но голова моя была занята совсем другим, и я совершенно честно проиграл Сашке подряд две партии. И когда ликующий и счастливый Сашка был прогнан матерью спать, я вдруг неожиданно для самого себя (откуда взялась храбрость?) сказал:

— Знаешь, Маша, я, кажется, впервые в жизни почувствовал отвращение к вечерней работе. Как стрелки дойдут до шести — так вся работа из головы долой. Домой хочется. И дома мне с вами чертовски хорошо. Понимаешь, всю жизнь я как-то провел на перекладных — в ожидании лучшего. Сначала детдом, потом армия, казарма, потом — институт, общежитие… Ну и остальное ты знаешь. И вот вдруг пришла в голову такая гениальная мысль: а что я, собственно, жду? И задавшись таким вопросом, ответил на него так: у меня есть дом, у меня есть ты и Сашка. И лучшего мне не нужно. А раз лучшего мне ничего не нужно, вот я тебя, Маша, и прошу сходить со мной в загс, чтобы у нас с тобой все было хорошо. Я знаю, что ты меня любишь. Да и я, Маша… Ты мне нужна, Маша…

Вот и все. Заревела моя Маша белугой, упала головой мне на грудь…