Вера Петровна вывозить на «очную ставку» Пузанева из больницы не разрешила. Нелепо — что поделаешь, но придется всех собирать в больнице. Степанов сам приедет, за Тасей придется послать «дежурку горотдела», Пузанев на месте… Кто еще? Ах да! Капитан ГАИ… Самое главное, можно сказать, лицо. Где же его телефон?
— Алло, Анатолий Федорович? Зайцев, из прокуратуры. Как у вас с одиннадцати до часу? Не смогли бы вы подъехать в заводскую больницу? Какое там дорожное происшествие?.. Я хочу, чтобы вы поприсутствовали на «очной ставке»… С чего вы взяли, что пошутил? Ничего себе шутка — десять лет лишения свободы!.. Да, вы правы. Комкова похоронили, но ведь в аварии замешан не только Комков… Я рад, что вы наконец все поняли. Не все? Вот для этого приглашаю вас в одиннадцать в кабинет главного врача больницы… Отлично!
Но какой упрямец — этот капитан! Ему бы в прокуратуре работать, а не в госавтоинспекции… «Разве у вас какие-нибудь претензии к нашей экспертизе?» Нет, товарищ капитан, претензий к вашей экспертизе у меня нет, и тем не менее… Брак, капитан, брак. Но ты должен, дорогой капитан, убедиться в этом сам. Лично. Вот в чем сейчас задача. Вот для чего мне нужна, дорогой капитан, «очная ставка» в кабинете Веры Петровны.
Я всех встречал в приемном покое. Первой привезли Тасю. Она была немного напугана, но в общем держалась молодцом. Я думал, Тася совсем раскиснет после похорон.
— Да, кстати, вы что, телеграмму матери Комкова не посылали?
— Посылали, — вопросительно посмотрела на меня Тася.
— А в чем тогда дело? Почему мать не приехала?
— Она приехала, — прикусила нижнюю губу Тася. Справилась со слезами и чуть слышно добавила: — Опоздала она…
— А! Понятно. Ей бы надо передать кое-что из вещей сына…
— Она у нас, — сказала Тася.
— Как у вас? Интересно… И Капитолина Петровна не против?
— Не знаю.
— А-а! Вот в чем дело… А деньги-то у вас хоть есть?
— Немного.
— Сколько?
— Пятнадцать рублей.
— У кого? У нее или у вас?
— У нас, — ответила Тася, и в ее голосе проскользнули нотки горделивого упрямства. Ишь ты! «У нас»… Вот еще проблема! «Москвич»-то суд, конечно, конфискует… Сколько у него там осталось на книжке? Что-то около сотни… Достал бумажник и пересчитал: семьдесят три рублика. Хорошо хоть, не успел вчера Маше отдать. Эх, зарплата ты моя прокурорская!..
Я подал Тасе лист бумаги и ручку.
— Пишите: «Расписка. Я, Комкова Таисия Тимофеевна, жена гражданина Комкова А. В., получила взаймы от следователя Зайцева Валентина Александровича семьдесят рублей…» Распишитесь и подставьте дату… Все?
Забрал лист, прочел. Тася смотрела на меня с недоумением, даже с испугом.
— Вот вам семьдесят рублей. Отправьте мать Комкова домой.
Испуг прошел, а недоумение осталось.
— У вашего мужа на сберкнижке есть немного. Я думаю, суд разрешит погасить вашу расписку… А вот как вам жить дальше?
— Работать пойду, — сказала Тася, успокоившись.
— А куда? Кем? У вас же нет никакой специальности!
— Не знаю…
— Хм. Ладно, после суда зайдите ко мне в прокуратуру — что-нибудь придумаем.
Оставив Тасю в кабинете главврача, я вернулся в приемный покой. А там уже метался начальник рудника Степанов. Метался, но не шумел. И меня встретил без особой радости.
— Зачем я вам нужен? — жалобно спросил он. — Вы мне всю жизнь искалечили: от должности собираются освободить, на парткоме объявили «строгача»…
— Перестаньте. Если кто вам жизнь и искалечил — так Наполеон.
Степанов даже рот раскрыл от изумления… Но как он сдал за эти две недели! Щеки обвисли, руки все время ищут одна другую… Даже халат не смог надеть самостоятельно — нянечка, дежурная гардеробщица, помогла.
— Не понимаете? Вы ж говорили, что страдаете наполеонизмом!
— А! Да, да… — несколько оживился Степанов. — Знаете, это жена — это она меня так корит: «Ты, Веня, у меня пуп. Все «я» да «я»… Лопнешь ведь, Веня…» Вот, лопнул.
Это я уже слышал. Лопнуть не лопнул, а воздух из тебя, дорогой наполеончик, все же подвыпустили… Излишки всегда вредны.
Я провел его в кабинет Веры Петровны. А там уже был Пузанев — сестра привела. Пузанев поздоровался, на лице нашлепки белого пластыря, хмур, но от болей уже не кривится. Значит, выдержит.
— Стоять-то вам трудно? — спросил я его. — Ребра — как? Срослись уже?
— Постою, — ответил Пузанев. — Сидеть хуже.
Пузанева я провел к окну — там, облокотившись на подоконник, ему стоять было удобнее. А Тася со Степановым оккупировали диван — старый, скрипучий, на котором я сам когда-то сидел так же — утонув. Но где капитан? Нехорошо опаздывать, нехорошо… Придется начинать без него.
— Я вас, как уже говорил, собрал сюда на беседу. Не на допрос и не на очную ставку, а побеседовать. — Ах, как все упростилось бы, если б областная прокуратура работала немного пооперативней! А теперь вот работай языком — не дай бог нарушить УПК[22]! — Следствие уже закончено, дело по «дорожному происшествию» уже передано в суд… Вас может удивить, зачем в таком случае я пригласил вас сюда? У нас, в следственной практике, нередко бывает, что уже к законченному, казалось бы, делу приходится возвращаться вновь. Даже есть такой термин: «по вновь открывшимся обстоятельствам». Хм… — Вот тебе и «хм»! Опять не туда заплыл. Пока «вновь открывшиеся обстоятельства» известны лишь тебе да тем, кто сейчас в областной прокуратуре изучает твое «представление»! И, чтобы не запутывать больше себя юридическими тонкостями, я отрезал: — Терзать вас вопросами я сегодня не буду. Все, что вы знали по делу, уже рассказали. Сегодня я вас прошу только слушать… — Где же капитан? — Слушать внимательно, и если я допущу какую-нибудь фактическую неточность — тогда меня перебивайте и уточняйте…
Наконец-то. Пришел. И даже без халата проскочил каким-то образом. Не дай бог — Вера Петровна заглянет! Впрочем, трудно сказать, кто кому «вставит фитиль» — капитан и здесь, в больнице, я думаю, найдет нарушения ПУДа[23]! Хотя, позвольте… Майор, а не капитан! Вот это новость…
— С повышением, Анатолий Федорович?
Капитан… то есть майор кивнул в знак согласия или здороваясь и устроился на стуле у двери. А я продолжил «очную ставку».
— Итак, к апрелю позапрошлого года из запасов руды на руднике Верхнегубинского металлургического комбината было «выпечено» около ста тонн сухой охры. Как ваша установка называлась, Вениамин Вениаминович? Прямого восстановления железа?
— Да, да, — откликнулся Степанов. — Кричная. Она и сейчас у нас работает. В среднем в месяц тонн до тридцати дает.
— Так. Значит, около ста тонн… Захватив с собой образцы охры и данные лабораторных анализов, начальник рудника Степанов и главный инженер Комков выехали в облисполком, в управление снабжением и сбытом. Выехали продавать краску, и чем дороже — тем лучше. Цех охры строился медленно, по сути дела нелегально, параллельно с демонтажем шахт, рабочих с демонтажа на стройку приходилось урывать, доплачивать им сверхурочные, госбанковская ссуда таяла с катастрофической быстротой, и перед начальником и главным инженером рудника все отчетливее вырисовывалась весьма скверная перспектива: срок ссуды истечет раньше, чем будет пущен цех охры. Невеселая, одним словом, перспектива, судом запахло для руководителей рудника.
Первым это понял Комков. А поняв, предложил продавать краску по каналам местной, то бишь кустарной промышленности. «Колхозный» метод стройки потребовал и «колхозной» реализации продукции. Вот почему руководители рудника выехали в облисполком не просто реализовать, а торговаться. Так, Вениамин Вениаминович?
— Да, — поспешно откликнулся Степанов. — Все абсолютно верно, и я должен отметить, что эта идея — продать краски дороже прейскурантной стоимости — принадлежала Артему Владимировичу? Но вы поймите, пожалуйста, нас правильно, — заторопился Степанов. — До сих пор на всех заводах стройматериалов охру получали из окрашенных глин. Окрашенных охрой. А мы у себя на руднике получаем охру в чистом, так сказать, виде. И вот скажите: можно ли «сливки» продавать по той же цене, что и «молоко»?
— Понятно. У нас нет никаких оснований сомневаться, что вы в данном случае действовали правильно. Пойдем дальше.
В облисполкоме, в отделе снабжения и сбыта, им, Степанову и Комкову, вполне естественно указали на дверь: в прейскуранте цена на охру одна, а вы хотите установить свою цену? Не выйдет.
«Давай, Артем Владимирович, — предложил Степанов, — согласимся. Как-никак, а четыре тысячи все же есть…»
«Не торопись, Вениамин Вениаминович, — снисходительно похлопал по плечу начальника рудника Комков. — Четыре тысячи мы получим в любом случае. А вот десять тысяч… Не спеши. В облисполкоме много управлений. Вот, например, управление местной промышленности… Как ты думаешь, числится в этом управлении какая-нибудь артель лакокрасочной продукции?»
Оказалось — числится. И даже не артель, а целый заводик. И охра этому заводику, как очень быстро выяснилось в беседе, нужна до зарезу. Но, простите, по государственным ценам, а не рыночным!
Торговались жестоко. Был момент, когда Комков демонстративно собрал все бумаги — акты, анализы лабораторных исследований, заключения ВНИИСтрома — института строительных материалов, прихлопнул по бумагам ладонью и заявил:
«Все, товарищи. Надоела нам эта говорильня. Поедем продавать концентрат охры в Киев. Оттуда нам пришел запрос на двести тонн. Придется вам покупать наш концентрат, разведенный на глине, у киевлян. Здоровеньки булы, как говорит Тарапунька».
В коридоре Степанов дал волю чувствам:
«Ты что, Артем Владимирович, рехнулся? О каком ты говоришь Киеве? Какой запрос?»
«Не волнуйся, Вениамин Вениаминович, не волнуйся, — взял его под руку Комков. — Коридор, видишь, длинный, иди не спеша, не торопясь, и к концу коридора все поймешь сам».
И стал рассказывать анекдоты.
В конце коридора Степанов снова напомнил ему:
«Откуда ты взял Киев? Если мы не продадим охру…»
«Не волнуйся, Вениамин Вениаминович: нас с тобой посадят в любом случае — четыре тысячи нас с тобой не спасут никак. А десять тысяч — это уже восьмая часть долга. Сейчас мы с тобой потихоньку спустимся по лестнице, потихоньку пройдемся по вестибюлю…»
Посыльный из управления нагнал их уже у гардероба.
«Вас просит вернуться Василий Михайлович», — запыхавшись сказал он.
«А кто это, извините, Василий Михайлович?» — поинтересовался Комков.
«Начальник управления».
«А-а! Тогда надо вернуться».
Они вернулись, поторчали еще минут пятнадцать у двери начальника управления, были приглашены и… через полчаса вышли из кабинета, имея «в кармане» десять тысяч рублей.
— Девять тысяч восемьсот семнадцать! — перебил меня Степанов.
— Правильно. Округлять такие суммы рискованно, — согласился я.
— Что было дальше, Вениамин Вениаминович? Вы сразу разъехались?
— А студенты? — напомнил Степанов. — Я ведь сам ездил в штаб!
— Да, да. Действительно… — Я порылся в бумагах, нашел нужную. — Да, правильно. Но в областном штабе студенческих строительных отрядов вас, Вениамин Вениаминович, ждал новый удар. Во-первых, вы выяснили, что договор можно заключать лишь на строительство объектов, сметная стоимость которых должна быть не ниже пятидесяти тысяч рублей. А у вас от ссуды Верхнегубинского госбанка к тому времени осталось уже меньше половины… То есть…
— Тридцать семь тысяч, — подсказал Степанов. — Ну, нулевой цикл, печи, аппаратура, кирпич…
— Понятно. Во-вторых, исходя из условий договора, студентам за их труд нужно выплатить не десять тысяч, как рассчитывали руководители рудника, а одну треть от стоимости строительства. То есть шестнадцать тысяч пятьсот… Так, Пузанев?
— В первый сезон мы получили восемнадцать тысяч шестьсот семнадцать рублей, — без запинки ответил командир отряда. — Из них мы…
— Правильно, — перебил я его, заглянув в свои записи. — Мы к этой цифре еще вернемся, а сейчас продолжим наше заочное знакомство с Артемом Владимировичем Комковым… — Где же показания Степанова? Ага… — Потерпев фиаско в штабе строительных отрядов, расстроенные руководители… Впрочем, будем точны: расстроен был лишь начальник рудника. Что же касается главного инженера… Когда вы с ним познакомились, Пузанев?
— Мы вместе учились в техникуме.
— То есть знакомы были четыре года как минимум, до того момента, как главный инженер Комков появился в общежитии политехнического института, — с удовольствием констатировал я свои выводы по протоколу допроса комиссара отряда Рутько. А вот и сам протокол… — И, следовательно, все переговоры в штабе строительных отрядов были на самом деле хорошо разыгранным фарсом. Ибо Комкову были отлично известны и устав, и условия работы студенческих стройотрядов. Сколько раз Комков был бойцом строительного отряда в техникуме?
— Два, — без запинки ответил Пузанев.
— Для чего же ему тогда понадобилось разыгрывать комедию в штабе студенческих отрядов?
— Не знаю, — непроизвольно пожал плечами Пузанев и поморщился. Наверное, от боли. — Артем вообще был человеком со странностями. Не знаю даже, почему так… Он был лучшим студентом у нас на курсе, поэтому мог сразу после окончания техникума поступать по своей специальности в институт. Я, например, так и сделал. А Артем говорит: «Жизнь слишком коротка, чтобы лучшую ее часть тратить на получение диплома инженера. Жизнь — это работа. За пять лет, которые ты, Олег, потратишь на институт, я уже буду в худшем случае старшим инженером…» Он всегда говорил несколько с апломбом. Мы над ним посмеивались, но его это не трогало. «Чирикайте, воробьи, чирикайте», — отмахивался он. И вдруг узнаю, что Комков — главный инженер рудника.
— Удивился?
— Да нет, знаете, не удивился. Логично. Не хочу сказать, что Артем был карьеристом. Нет. Вот если бы я вдруг так быстро стал главным инженером — это да. Это карьера. А для Артема такой высокий пост… Естественно как-то.
— Не потому ли, что сам он к своему высокому посту относился несколько иронически?
Пузанев опять пожал плечами. И опять поморщился. Болят еще переломы у парня, болят.
— Знаете, — продолжал Пузанев, — я как-то задался вопросом: а почему у него, у Артема, так легко получается? Захотел — стал главным инженером рудника. Захотел — за четыре года закончил заочный факультет политехнического… Он в этом году вместе со мной должен был защищать диплом инженера. И дипломный проект у него уже был готов: «Верхнегубинский горно-химический комбинат». Да такой проект на «отлично» прошел бы без всякой защиты. Понимаете, это надо обладать особым нахальством — утверждать, что тебе такое под силу — построить горно-химический комбинат! А Артем верил, он, знаете, не мог даже допустить мысли, что это нереально, что есть все же предел твоим возможностям… Да ведь очень многое от тебя и не зависит! И вот я пришел к выводу: Артем этой верой в себя, в свои неограниченные возможности умел заражать других. Вы знаете, есть такие, очень редко встречающиеся люди, которые никогда не испытывают боли: коли его, режь — даже не поморщится. А вот Артем, по-моему, совершенно был лишен способности сомневаться. Знаете, он даже ошибки как-то умел оборачивать себе на пользу. Вот вы говорите, Артем в областном штабе разыграл комедию. А мне кажется, что никакой комедии не было. Я думаю, что если бы Вениамин Вениаминович поймал его на этом фарсе, то Артем совершенно искренне бы удивился: «Ну и что? Должен же ты знать, что это такое — студенческие строительные отряды. Мне бы ты мог и не поверить, а теперь — сам знаешь». И он опять был бы по-своему прав! Я вообще убежден, что он никого и никогда не обманывал. А если уж так получалось, что вроде обман, то это происходило потому, что таков, по представлению Артема, был наиболее быстрый путь достижения цели. Он всегда страшно дорожил временем, потому что у него впереди всегда была перспектива… Извините, я не много говорю? Мне кажется, что вы хотите понять, почему Артем так делал, а не иначе…
— Все верно. Продолжайте, — сказал я, испытывая, однако, некоторую неловкость: вот уж никак не ожидал, что Пузанев станет защищать Комкова! Судя по рассказам студентов, командир отряда относился к Комкову весьма недоверчиво… И вдруг — такой панегирик!
— Да я, собственно, кончил, — сказал Пузанев. — Если бы не эта авария… Никак не укладывается в голове. Да просто не верится — так все глупо получилось… — Пузанев усмехнулся, покачал головой: — Дорогой, помню, у Артема несколько раз срывалось с языка… — Он посмотрел на меня: — Точно не помню… Ну, что-то в этом роде: «Черт бы побрал батю! Что ему надо? Все есть». Батей он называл отца Таси, — нашел взглядом командир отряда понурившуюся Тасеньку. — Как-то неожиданно срывалось у Артема это — про батю… И вот — такая встреча. Прямо мистика… — Помолчал. — Да-а… Если бы не случилось этого… Аварии… Он бы, конечно, построил такой горно-химический комбинат — у нас в этом нет никаких сомнений. Два цеха сухой краски уже есть, лакокрасочный цех он бы пустил в этом году, а там остались бы кирпичный завод и фабрика облицовочной плитки — я хорошо знаком с его проектом. Понимаете, верхнегубинские руды в этом отношении настоящий клад: у них очень богатая гамма красок от золотисто-желтого цвета до густо-оранжевого. А при обжиге они приобретают красно-коричневый насыщенный цвет. И когда в сырье столько кремния — тут из сырья можно делать что угодно: и цветной кирпич, и плитку, и керамику. …Удивительно, как раньше никто в Верхней Губе не догадался до Артема. Все видели только руду — плохую, причем, по сути дела, бросовую. А на деле это первоклассное сырье для красок и керамики. Перспектива, знаете, такая, что у нас некоторые выпускники пожелали сюда ехать работать. Такой масштаб, такой размах…
Пузанев неожиданно замолчал. Покосился на свою соседку, на Тасю, и замолчал. И я понял: не выдержала-таки. Закрыла лицо руками, а плечи вздрагивают, словно кто хлыстом по ним. Где-то Вера Петровна приготовила мне успокоительного. Не мне, разумеется…
— Выпейте, Тася.
Конечно, вспомнила, как ее Артем по вечерам в качестве отдыха открывал эти самые перспективы.
Тася, всхлипывая и изо всех сил удерживая себя, выпила микстуру и жалобно посмотрела на меня:
— Извините…
— Ничего, ничего. Бывает.
Я вернулся к бумагам.
— М-да… Итак, руководители рудника вернулись из штаба стройотрядов в гостиницу и между ними произошел довольно бурный обмен мнениями. А потом они стали считать. И выяснилось в результате подсчетов, что у них нет другого пути, как пустить под договор со студентами все имевшиеся к тому времени деньги: остаток от ссуды плюс доход от продажи красок. Но и в этом случае до требуемых пятидесяти тысяч у них не хватает… — я нашел свои расчеты, — три тысячи сто восемьдесят три рубля. Правильно, Вениамин Вениаминович?
— Что-то около этого, — подтвердил Степанов.
— И тогда Комков сказал: «Убедился, Вениамин Вениаминович, как это сложно — заполучить студенческий отряд? Студенческое движение — это дело высшей политики, не надо быть скупердяем, дорогой Вениамин Вениаминович. Что эти три тысячи, раз мы имеем на ходу кричную установку? Через два месяца мы будем иметь все четыре тысячи. Ну а нагрянет вдруг ревизия… Врежут нам с тобой по выговору за нарушение финансовой дисциплины. Что — не переживем? Победителей, Вениамин Вениаминович, не судят». Так?
— Так, — подтвердил Степанов.
— М-да… Тут Комков рассчитал все точно. Знал, не убедись начальник рудника лично в штабе, как непросто заполучить студентов на стройку, даже при всем наполеонизме, вряд ли рискнул бы заключать договор на сумму, которой не располагал. А так… Загнал Комков начальника рудника в угол этим самым штабом. Подписал Степанов фиктивный договор — куда деваться?
— Почему фиктивный? — нерешительно возмутился Степанов. — Все законно…
— Да, Комков вас убедил, что все законно. Почти законно. Чуть-чуть фикции — на какие-то там три тысячи «с хвостиком». Какая любимая поговорка была у вашего главного инженера, Вениамин Вениаминович?
— Что выгодно народу, то суду не подлежит, — быстро откликнулся Степанов.
— Да-а… Удобный тезис — ничего не скажешь. Были ли у вас, Пузанев, какие-нибудь трудности в штабе, когда вы с Комковым переоформляли договор?
— Да никаких. Просто переиграли объект — и все.
— Великая вещь — авторитет! Пустяковое, казалось бы, дело — прикинуться простачком-дилетантом в штабе студенческих отрядов: изумление, негодование, пафос, цинический пессимизм… Полчаса фарса, а какой результат! «Цени, Вениамин Вениаминович, талант своего главного: с кровью вырвал отряд — тридцать шесть душ! А какие работники! Звери. По двенадцать часов в день грозятся работать. Теперь твоя забота: поднимай на стройку старичков, цех нам с тобой надо закончить осенью — нет другого у нас с тобой выхода. И студентами нам с тобой в этом случае не обойтись. Поднимай, Вениамин Вениаминович, на коммунистические субботники поселок!» Кстати, Пузанев, а почему вы были против ведомостей учета труда пенсионеров?
— По-моему, этот учет должен был вести сам рудник.
— Ага. А Комков в ответ на это заявил: «Ты что, очумел? Они же бесплатно вкалывают! На кой им твои десятки, когда у них за приработки горсовет поснимает пенсии! Не смеши публику, командир, а если вам уж так хочется очистить свою комсомольскую совесть — учитывайте труд пенсионеров сами. Только для чего? Деньги-то по договору рудник все равно все до копейки должен будет выплатить студентам…» Так, Пузанев?
— Да. Но я все же поставил этот вопрос на отрядном собрании. И мы решили: учитывать каждый отработанный пенсионерами час, а оплату труда пенсионеров приравнять к своей собственной. В конце же сезона, когда станет ясно, сколько заработали, — сделать полный расчет и выделить из отрядной суммы ту часть, которая по ведомостям приходится на труд пенсионеров. Мы не хотели присваивать чужие деньги.
— Ага. А когда вы об этом решении поставили в известность Комкова, тот пожал плечами: «Каждый сходит с ума по-своему. Я о вашем решении ничего не знаю и знать не хочу». Как вы на это прореагировали, Пузанев?
— Я спросил его: «А как мы передадим деньги пенсионерам?»
— А Комков ответил: «К вашему отряду прикреплен шофер Сердюк. Он, правда, не пенсионер, но пенсионеры, насколько мне известно, ему доверяют полностью. Вот с ним вы и решайте все ваши проблемы». Так?
— Так, — подтвердил Пузанев.
— Именно поэтому вы и включили Сердюка в ведомость пенсионеров?
— Но ведь он тоже работал по вечерам!
— Да, конечно. Так сколько вы получили на руки, Пузанев? Восемнадцать тысяч шестьсот семнадцать рублей?
— Да. Но на самом деле мы заработали двенадцать тысяч девятьсот семнадцать. А остальные…
— А остальные шесть тысяч семьсот рублей Сердюк-посредник вместе с ведомостями, где было зафиксировано, кто из пенсионеров и сколько заработал на студенческой стройке, принес и отдал Комкову. «Вот, студенты передали, — сказал он, передавая ему пакет. — Сказали: старикам раздать надо». — «Ага! — воскликнул Комков. — Отлично. Студенты — комсомольцы, народ честный. Сейчас мы разберемся, что они тут написали… Ого! Первым по ведомости идет Сердюк Тимофей Игнатьич… Триста сорок рублей! Неплохо, отец, подработал, совсем неплохо… Расписывайся!»
Расписался Сердюк в полном недоумении: «За что? Зарплата шла, получал… За что такие шалые деньги?» Комков угадал настроение хозяина: встал из-за стола, рассмеялся, похлопал по-приятельски по плечу. «Что, отец, денег не видел? Да какие это деньги! Ты раздели на два с половиной месяца: что получается? Меньше ста сорока рублей? Разве это деньги? Премия, отец, за сверхурочный труд. А меня вот, стервецы, обошли. А ведь я им, отец, вместо строймастера был — наравне вкалывал. Кирпич таскал! Обошли… Где справедливость отец, а? А между тем все правильно, все по закону: ты вот имеешь право получить за сверхурочные, поскольку труд у тебя во времени нормирован, а я, как главный инженер, такой привилегии лишен: у меня рабочий день по положению не нормирован. Сколько надо для дела — столько и вкалывай. Такова жизнь, отец. И не строй-ка кислую мину; если не знаешь, куда деть эти деньги — могу дать совет: дочка у тебя в невестах числится, дочка современная, сберкнижка за приданое вполне сойдет. Сойдет, отец?»
— Неправда, — услыхал я тихий протест.
Повернул голову к дивану… Конечно, молодая вдова отстаивает честь погибшего супруга.
— Неправда?
Я нашел в бумагах нужную — все у Комкова есть, аккуратный был человек!
— Вот. Так сказать, лично-семейная приходно-расходная смета главного инженера рудника Комкова. Сюда, в доходную часть, он вносил: зарплату, премии, почасовую оплату за лекции в техникуме… Ага! А вот и то, что нам надо: «340 (?), пост. лич. с. Т». «Т» — это вы, Тася, небольшой знак вопроса в скобках, надо полагать, относился не к самому факту взноса тестем на сберкнижку дочери, а размера суммы. Это тоже нужно было учесть — Сердюк мог внести несколько иную сумму. У вас была сберкнижка, Тася?
— Есть. Но…
— Сейчас там пусто. Я знаю. Но я не об этом хотел вас спросить. Сберкнижку вам завел муж? То есть тогда он был еще не мужем…
— Да, — тихо ответила Тася. И опять закрыла лицо руками.
— Так. А дня через три Сердюк напомнил: «Артем, а с деньгами для стариков как? Положено ведь…» — «Положено? — поразился Комков. — Ты, отец, не вздумай трепаться об этом «положено» — под такой подведешь монастырь своих пенсионеров!.. Мы со Степановым решили на эти деньги устроить для стариков банкет и купить подарки. Уловил, отец, наше решение? А твоя задача — установить потихоньку, что кому из пенсионеров нравится: транзисторный приемник, электробритва, библиотечка, пылесос и так далее. На этом уровне». — «Артем, — подумав, сказал Сердюк с недоумением. — Раз студенты мне за вечерние работы заплатили по сто сорок рублей за месяц, стало быть, и Никифору Трегубову нужно не меньше. И остальным, стало быть, не меньше. А ты им по электробритве?»
Комков расхохотался: «Вот финансист! Ты чего же, думаешь, мы со Степановым не умеем считать сами? Или ты думаешь, что старики будут расписываться в ведомости за большую сумму, чем им положено? Ты ведь расписался за триста сорок? А получил сколько? Столько же?» Сердюк из этого разговора ничего не понял, но последний аргумент — насчет его собственной росписи — убедил. Поверил Сердюк, что так и будет.
— Не может быть! — Это протестует Пузанев.
— Хотел бы я в это поверить сам… — Я нашел список пенсионеров, составленный отцом и сыном Трегубовыми. Показал. — Из этого списка врученных пенсионерам подарков по самой максимальной натяжке следует, что из шести тысяч трехсот шестидесяти рублей на банкет и подарки Комков израсходовал не больше четырех тысяч. А остальные две с лишним тысячи…
Я посмотрел на Пузанева. Его бледное, в белых нашлепках пластыря лицо исказила страдальческая гримаса. Я его понимал: недели две назад я и сам так думал — жулик Комков, какой мелкий жулик!
— Вы правы, Пузанев: эти две с лишним тысячи Комков не прикарманил. И тем не менее, к сожалению, эти «ничейные» деньги и стали началом причин и следствий, которые и привели в конечном итоге к дорожному происшествию на вокзальном шоссе. Как было дело, Вениамин Вениаминович?
— Да так… — поднялся с дивана Степанов, разводя руками. — Пришел Артем Владимирович ко мне однажды, принес полный отчет о банкете, о подарках и положил мне на стол вот эти деньги. Две тысячи триста с чем-то там. «А это, — говорит, — наше сальдо. Нужно оприходовать и держать на всякий пожарный случай». Ну что ж… Подумали мы с ним — деньги-то общественные! Значит, и надо их использовать в общественных целях. Вот и решили из этих средств основать, так сказать, «деловой фонд»: на всякие там представительские расходы и вообще на дела, которые требовали оплаты наличными, а через бухгалтерию такие расходы провести нельзя. Ну, скажем, вот надо было вызвать товарища Пузанева на рудник… Командировку ему ведь не выпишешь, не работник рудника! Так что, выходит, на наши, общественные, для пользы государства дела, товарищу Пузаневу нужно тратить личные сбережения? И так далее. Но боже упаси! — патетически воскликнул Степанов. — Все до копейки учитывалось!
— Вы правы. Что касается вашего «делового фонда», то учет по нему у Комкова был поставлен блестяще — вы правы: до последней копейки. И расходовался этот «деловой фонд» действительно, как бы это выразиться поточнее… Не в личных, не в корыстных интересах. Вы правы, Комков знал, что делал: этими деньгами он собирался компенсировать труд пенсионеров на новой стройке — цеха мумии. Путь был проторенный, проверенный, «состав» движется — только подталкивай! И Комков подталкивал: «Что нам даст, Вениамин Вениаминович, наш банк? Надо установить контакт с областной конторой Госбанка! Там народ богатый, есть соответствующие постановления о кредитовании доходных отраслей производства… Четыреста тысяч, я думаю, они нам на год дадут. Конечно, тут уж потребуется виза директора завода… А разве он против? Мы ведь заводу уже дали прибыль на триста тысяч рублей!»
Цех мумии был построен поистине в рекордный срок — за шесть месяцев, начиная от котлована и кончая пуском. И главная тяжесть, сооружение корпуса, опять легла на плечи студентов: на этот раз на стройке работали уже два отряда…
— Объединенный отряд, — поправил Пузанев.
— Правильно. Семьдесят человек. Да плюс около тридцати пенсионеров: плотники, слесари, электрики, сантехники. Пуск цеха мумии был большим событием в жизни горняцкого поселка, который «обрел землю под ногами», в жизни пенсионеров, для которых дирекция рудника устроила пышный банкет… Этот пир помнят в поселке до сих пор. Сколько дней продолжалось веселье?
— Два.
— Вы присутствовали на банкете всем отрядом? Все семьдесят человек?
— Нет. У нас в отряде была хорошая самодеятельность, вот эту бригаду дирекция рудника и пригласила — чтобы дать концерт пенсионерам…
— А сколько вы в этот раз передали через Сердюка для раздачи пенсионерам средств?
— Четыре тысячи семьсот, — ответил по памяти Пузанев, и ответил точно.
— М-да… Таким образом, «деловой фонд» главного инженера Комкова составил осенью прошлого года около семи тысяч рублей. Если из него вычесть полторы тысячи, пущенных на пышный банкет…
— А подарки? — перебил Пузанев. — Пенсионеры же получили и подарки!
— Все правильно. Но на этот раз подарки были оплачены по распоряжению директора завода из его фонда. Рудник принес заводу такой доход, что у директора, согласно положению, появился вполне приличный фонд материального поощрения. Вы об этом, конечно, не знали. Ну а директор завода, в свою очередь, не знал о «деловом фонде» Комкова. Вот так и получилось, что в распоряжении Комкова оказалось пять с половиной тысяч рублей…
Да, Пузанев, вы правы: Комков не был ни мерзавцем, ни тем более жуликом… Он был слишком умным для того, чтобы впутываться в сомнительные операции. Только в рамках закона. Тюремное заключение — это уж совсем «непроизводительная трата времени». Но деньги-то есть! И деньги причем немалые. Почему они должны лежать в сейфе начальника рудника без движения? Без применения? Их надо любым способом пустить в оборот, найти им наиболее эффективное применение — вот что все больше и больше занимало ум и сознание привыкшего все считать, все анализировать и во всем находить наилучший, наиболее рациональный способ достижения цели главного инженера рудника Комкова. Эти деньги не давали покоя Комкову не потому, что они вдруг оказались «ничейными», а потому, что лежали мертвым капиталом. Так, Вениамин Вениаминович?
— Так, — подтвердил с готовностью Степанов. — Меня эти деньги тоже беспокоили: лежат, понимаешь, вдруг пропадут… Пять с половиной тысяч ведь! Отвечай потом за них еще.
— Ага. И вот однажды… А может, вы продолжите, Вениамин Вениаминович?
— Пожалуйста, — поднялся с дивана Степанов. — Тут никакого секрета нет. Артем Владимирович несколько раз говорил, что эти деньги надо пустить в оборот. Но как их пустишь? И вот приходит он ко мне однажды и выкладывает хронометраж своего рабочего дня. Я-то сам никогда о своем дне не задумывался — куда время уходит? Работаю — ну и время, конечно, идет… А Артем Владимирович не таков: он все зафиксировал, все рассчитал…
— Вот этот хронометраж? — показал я лист, расчерченный от семи утра и до десяти вечера.
— Ага, — сказал Степанов. — Он самый. И вот, когда я пригляделся к этому листу, у меня аж, знаете, расстройство вышло: четыре часа мой главный инженер каждый день тратит на время в дороге. Я-то живу в станционном поселке, рядом, можно сказать, с рудничным управлением, да и весь день в основном провожу в кабинете — управляю хозяйством. А Артем Владимирович — утром полчаса от дому до конторы, потом еще полчаса до фабрики, потом в Зорянку сгонять, на карьеры — еще полчаса… Ну и так далее. «Как же ты так? — говорю ему с укоризной. — Ты же главный инженер, должен свое время рабочее беречь, а ты вон все ходишь да ходишь…» — «А у меня ноги длинные, — отвечает. — Привык». — «Э, нет, дорогой, — говорю я. — Это совсем уж непроизводительно ты тратишь время. Давай-ка решать для тебя транспортную проблему…» Ну и стали мы искать решение этой самой транспортной проблемы…
— И нашли. — Я показал еще один листок: это уже был финансовый расчет личного бюджета главного инженера, рассчитанный на пять лет вперед… — Скажите, вот в этом расчете учитывалась уже персональная ставка главного инженера? Двести шестьдесят рублей в месяц?
— Да, — подтвердил, вздохнув, Степанов. — А вот выбить-то я ему эту ставку и не смог.
— И что выходило из этой сметы личного бюджета главного инженера?
— А что? Там же видно, — развел руками Степанов. — За пять лет Артем Владимирович вполне возвращал в «деловой фонд» всю аккредитованную на транспорт сумму.
— А кто же все-таки предложил приобрести на деньги из «делового фонда» легковую автомашину? Вы или Комков?
— Конечно, я, — даже с обидой в голосе сказал Степанов. — Это ж каждый, ознакомившись с расчетами… Вот с этими, что у вас в руках. Ясно же, что наиболее рациональный путь решения транспортной проблемы — взять… Дать, вернее, Артему Владимировичу в кредит четыре-тысячи, а тысяча у него была своя.
— На вашей сберкнижке, Тася, — повернулся я к Тасеньке, потихоньку всхлипывающей в углу дивана, и та подтвердила кивком: да, на ее. Отца деньги, Сердюка.
— Продолжайте, Вениамин Вениаминович.
— Так что продолжать… Выпросил у дирекции «Москвича»… Так он все бы вернул! Неужели вы сомневаетесь? — только сейчас, очевидно, сообразив, к чему я клоню, поразился Степанов. — Артем Владимирович… Да вы что: это же честнейший человек! Он все учитывал до копейки! И уже начал возвращать кредит. Если б не это… не эта… А! — с горечью махнул рукой Степанов. — Так все плохо получилось. Зачем я ему купил машину? Сам виноват.
М-да. Погиб главный инженер рудника, конечно, глупо.
— Ну что ж, рассмотрим последний акт драмы…
У меня вместо «драмы» едва не сорвалось «спектакль». Но это по отношению к Комкову было бы совсем уж несправедливо — в конце концов римляне правы: о мертвых следует говорить хорошее. А в данном случае правы даже дважды: можно ли назвать преступлением действия человека, который руководствуется принципом «салус попули»[24]?
— Два пути было у главного инженера рудника Комкова — как развивать дальше свое детище: обычный, общепринятый для государственной промышленности, с финансированием и под контролем Стройбанка или… Или продолжать стройку прежним, «диким», как окрестили студенты, способом.
Но что означал для Комкова первый путь? Разместить заказ на проект кирпичного завода в проектном бюро или в институте — раз; добиться утверждения проекта в тресте Уралчермет — два; утвердить проект в министерстве — три; в Госплане — четыре, в Совете Министров республики — пять. Лишь после этого кирпичный завод Верхнегубинского горно-химического комбината, как именовал Комков свое детище в бумагах личного пользования, мог попасть в «титульный список» новостроек, что, в свою очередь, означало, что Госснаб примет к исполнению заказ на стройматериалы и оборудование для завода, а трест Уралчерметстрой включит Верхнегубинский завод цветного кирпича в число пусковых объектов. И займет вся эта процедура включения стройки в титульный список… Вениамин Вениаминович, вы прикидывали с Комковым сроки?
— Конечно, конечно, — торопливо откликнулся Степанов, даже встать попытался. — Ну, мы с Артемом Владимировичем считали, что проектирование и утверждение займет примерно с полгода. Летом, считали, можно будет начать основные работы — фундамент и все такое.
— Проект вам утвердили?
— Трест утвердил. Министерство тоже вроде утвердило… — не очень уверенно ответил Степанов, вздохнул и объяснил: — Я, знаете, больше занимался действующим производством. А перспектива — это дело Артема Владимировича. Конечно, он обо всем меня информировал…
Степанов развел руками: извините, мол, запамятовал.
— Я вам помогу. Министерство действительно проект вашего завода рассматривало. Но не утвердило, а направило на экспертизу в Госплан РСФСР: насколько стройка целесообразна с точки зрения народного хозяйства, в какие сроки и когда можно и нужно строить. Вас так информировал Комков?
— Да, да, — поспешно согласился Степанов. — Знаете, столько событий… Извините.
— Итак, — продолжал я, пробежав взглядом свои записи, — к новому году Комков твердо знал, что если он не предпримет экстраординарных мер, то завод цветного кирпича в «титульный список» не попадет. Или попадет через год-два. Да плюс еще год-два будет идти строительство. И это в то время, как «диким» способом он за лето вводил по цеху! Правда, кирпичный завод — это не цех… Какое вы получили в начале февраля письмо от Комкова? О чем? — повернулся я к Пузаневу.
— Спрашивал, не хотим ли мы поработать на «нулевом цикле».
— Вот вам и смешанный способ… Нет, не хотел Комков ждать три-четыре года. Для другого, возможно, это было вполне естественно — ждать решения вышестоящих органов. Но только не для Комкова. Комков из породы победителей, для него ожидание — уже поражение! И раз так не получается, раз нормальный способ очень долог, то… Есть ведь еще и второй путь!
— Какой второй? — не вытерпел-таки Степанов. — Не было никакого второго пути. Только один — через Стройбанк.
— Да, Вениамин Вениаминович, для вас действительно второго пути не было. Ваш личный архив ограничивается материалами по фабрике сухих красок, как вы называете цехи охры и мумии. А вот в архиве Комкова материалов намного больше…
Я порылся в своей папке, нашел выписку из пояснительной записки Комкова и зачитал:
— «Вариант «Б». Смешанный. Нулевой цикл — 25 тысяч рублей. Хозспособ…» Вам понятно, что означает — «хозспособ»?
— Да, но я… — растерянно проговорил Степанов.
— Вы об этом варианте узнали лишь утром — в день аварии. Из телефонного разговора с Комковым, когда он вам сообщил, что проект кирпичного завода через Стройбанк не прошел. «Может быть, стоит подумать над таким вариантом, — сказал вам Комков, — начнем хозспособом, создадим задел, а закончит стройку трест Уралчерметстрой.
— О смешанном варианте речи вроде бы не было, — вмешался Пузанев. Нет, не верит!
— А письмо, которое вы получили в начале февраля? Стройбанк проект кирпичного завода и не должен был пропустить — Комков это знал отлично. А вот почему он водил за нос начальника рудника… Вариант «Б», смешанный, как назвал его Комков, был им лично разработан еще в декабре прошлого года. По этому варианту первые два этапа — «нулевой цикл» и стены — должны были возводиться «диким» способом.
— Не может быть… — выдохнул пораженный Степанов.
— К сожалению, может. Опять «дикая» стройка, или «хозспособ», как он предпочитал именовать сей метод. И опять, разумеется, с привлечением пенсионеров.
— Но почему? Зачем ему это? — недоумевал Степанов. — Почему он скрывал от меня этот смешанный вариант?
— Не только от вас. От всех. А почему… Можно сделать три предположения: во-первых, надеялся, что пускать этот вариант «Б» в дело не придется, так как к лету стройка уже успеет войти в «титульный список». Маловероятно? Да, пожалуй. Не такой уж он наивный, главный инженер Комков. Боялся отрицательного отношения к этой идее смешанного строительства со стороны начальника рудника? Как вы думаете, Вениамин Вениаминович?
Степанов посмотрел на меня с недоумением:
— Зачем ему меня бояться? Мы с ним всегда были одного мнения. У нас разногласий, не существовало.
— Да, вы правы. Тогда остается третье объяснение: сам боялся. За себя боялся. За свое будущее. Странно? Опять не похоже на Комкова? Две ревизии по цехам охры и мумии — все в полном ажуре, способ испытанный… Тася, когда вы заметили, что ваш отец резко изменился? По отношению к Комкову?
Тася ответила не сразу — пришлось прийти на помощь.
— Когда он стал выпивать?
— Не помню точно… С прошлого лета, наверное.
— Пожалуй, даже раньше. Когда понял, что Комков не рассчитывается с пенсионерами полностью. И совсем потерял голову Сердюк, когда узнал, что квартирант купил автомашину. Подвыпив крепко, решил объясниться начистоту: «На какие деньги, Артем? Стариковские?» — «Деловой фонд» кредитовал, батя, — посмеивался Комков. — Экономисты подсчитали, что главный инженер рудника каждый день совершенно нерационально затрачивает четыре часа на преодоление пространства. Отсюда задача: каким образом уменьшить «пространственные» расходы главного инженера рудника, чтобы он повысил коэффициент полезного действия своего рабочего времени? Вот тебе и решение задачи», — похлопал Комков по ярко-красному кузову «Москвича. — «На чужие, значит, деньги купил, — наливался гневом Сердюк. — Прикарманил…» — «Чудак, отец, — продолжал посмеиваться Комков. — Все делается для пользы общественной. Неужели ты думаешь, что я не понимаю, как и что надо делать, чтобы от этого получило выгоду государство?»
Нет, этого Сердюк не понимал решительно. Но зато понимал другое: захребетником живет квартирант, на чужие деньги свое счастье норовит построить. И ведь самого Сердюка в это дело втравил… Семьсот рублей за два лета, а за что? Ну, вечерами, верно, крутил баранку — обслуживал студентов. Так за день, выходит, зарабатывал меньше, чем за три-четыре часа вечерних? «Вот она — его бухгалтерия: мы — вам, вы — нам. Нашим — вашим…» Все больше угрюмел и наливался яростью Сердюк, а выпив, вновь пытался усовестить квартиранта-умника: «Не по-людски живешь, не по-людски… Верни, говорю, старикам заработанное!»
«Да ты что, батя? — теперь уже не на шутку удивлялся Комков. — Ты чего звереешь? О каких ты деньгах все время талдычишь? Заявить на меня решил, что ли?» — «Да не мешало бы на тебя заявить, — с вызовом отвечал Сердюк. — Стоишь того…» — «Помилуй бог, о чем ты? Одумайся! Чего ты себе вбил в голову? Ночами даже сниться стал. Проснусь, а такое чувство, что ты, батя, крадешься по дому с топором. Ко мне крадешься. Нелепо, батя, опомнись!» Так вам муж рассказывал, Тася?
Молчит Тася. Закрыла лицо руками… Значит, так и было.
— А теперь представим себе, что Сердюк узнает о варианте «Б». Узнает, что Комков, которого без памяти любит его дочь Тасенька, — Комков, который уже официально сделал дочери предложение, вновь затевает «дикую» стройку!.. Вот, возможно и не признаваясь сам себе в этом, кого боялся главный инженер Комков: своего будущего тестя. Недаром ведь его ночами преследовало это кошмарное видение — как Сердюк с топором крадется по дому. Вот почему Комков и хранил вариант «Б» от всех в тайне буквально до самого последнего часа.
— Опять с пенсионерами?
Пузанев. Удивлен. Все еще удивляется.
— Да, опять с участием пенсионеров. Не логично? Непохоже на Комкова? Заверил и вас, и Степанова, и Сердюка… Самого себя заверил — баста! Хватит путаться с бесплатным трудом — так и до тюрьмы легко докатиться. И вот… А вы, Пузанев, не задумывались, почему Стройбанк вам завернул проект?
— Ну, придрались к поставщикам…
В голосе командира некоторая растерянность.
— Только и всего? А вот что показал сам управляющий… — Я нашел выписку из протокола показаний управляющего Верхнегубинским отделением Стройбанка. — Вот что он рассказал: «Меня удивило, что рудник представил нам фактически голый проект: ни заключения Госплана, ни разнарядки поставщиков оборудования…» Вам, Пузанев, не пришло в голову, что придирки, как вы говорите, Стройбанка, это, учитывая способность Комкова предусмотреть любую мелочь, — как-то не логично? Ведь речь идет не о пустяках! Двести наименований основного оборудования!
Пузанев подумал и отрицательно покачал головой: нет, не пришло. Слишком велик был гипноз главного инженера, его авторитета. На это Комков, видимо, и рассчитывал.
— Зачем он к вам приезжал? За несколько дней до аварии…
— Ну, видите… Мы уже настроились летом работать в Верхней Губе, нашу заявку уже утвердил областной штаб… А Артем заявил, что объект нам, возможно, придется переиграть. Что скорее всего стройку завода придется отложить…
— Он предложил вам работать хозспособом?
— Нет, наоборот. Он сказал, что на днях, дня через два, он поедет рассматривать проект в Стройбанке и там, возможно, появятся другие варианты…
— И поэтому просил вас приехать в Верхнюю Губу? Чтобы вы сразу рассмотрели варианты Стройбанка? Что можно строить?
— Да. Именно так.
— Пригласил… Нет, не для этого он пригласил вас приехать в Верхнюю Губу. Что вы лотом будете работать на «нулевом цикле» кирпичного завода — он не сомневался. Но он хотел, чтобы вы лично убедились, как это сложно и трудно — строить обычным способом, по нарядам, по утвержденному проекту. Вспомните, Пузанев, с чего началось: точно таким же способом в свое время Комков убедил Степанова в том, как трудно, чертовски трудно! привлечь для строительства студенческий отряд, и сумел заставить Степанова проявить личную, так сказать, инициативу провести в жизнь его, комковскую, идею. Метод, к сожалению, и на этот раз был прежним: показать наглядно, в личном присутствии, что со Стройбанком ничего не получается, и поставить вас таким образом перед дилеммой — строить на прежних началах, «диким» способом или… Трудно вам было переиграть объект?
— Да не столько трудно, сколько неприятно: сами подали заявку в штаб, заявку приняли… Неприятно.
— Все было рассчитано точно: Степанов, узнав, что Стройбанк не пропустит проект, немедленно предложит «хозспособ», а вы, Пузанев, в свою очередь, под давлением сложившихся обстоятельств, на него согласитесь. Так?
— Да… — выдавил из себя Пузанев, только теперь, видимо, понявший, какую двойную игру вел с ним Комков.
— Вы, Пузанев, конечно, не знали, что приехали в Верхнюю Губу в весьма знаменательный день для Комкова, — в день необъявленной свадьбы. Так уж получилось, что терпение у невесты кончилось и жених уступил: зарегистрировались тайно от родителей. И вы, конечно, не могли подумать, что в этом тайном браке вы, Пузанев, тоже сыграли известную роль: Комкову нужен был повод посидеть с вами за праздничным столом, вывести вас на откровенный разговор. Он все время ощущал в вас потенциального противника, а ему было крайне важно выяснить, что же вы лично, его старый товарищ, отлично знающий все или почти все детали финансовых операций по «дикой» стройке, думаете о нем самом и о сложившейся ситуации — как строить завод. Он, Комков, должен был точно увериться, что вы, Пузанев, завтра будете проводить в жизнь его, навязанный им вариант «дикой» стройки кирпичного завода, — проводить тонко, умело! Он, Комков, сделал все необходимое — полностью подготовил очередной фарс, который должен был убедить вас, Пузанев, в том, что вопреки… — понимаете, вопреки мнению самого Комкова! — строить все же нужно прежним, самстроевским методом. С привлечением пенсионеров…
— Но для чего? Для чего все это нужно было Артему Владимировичу? — воскликнул с недоумением, даже с возмущением Степанов.
— Ну, во-первых, хотел таким образом застраховать себя от любых неожиданностей: исполнитель всегда ведь отвечает меньше инициаторов. А во-вторых… «деловой фонд» потрачен на машину, в сейфе-то пусто! А если опять потребуется кредит? Впрочем, это лишь одно из объяснений, почему он так усиленно протаскивал вариант «дикой» стройки. Не надо, разумеется, сбрасывать со счетов и самолюбие: раз решил построить горно-химический комбинат — значит, строить без перерывов. А тут… Жди год, жди два, да вдруг еще эксперты из Госплана проект вообще «заморозят»… Все предусмотрел Комков. Все. За исключением одного: что произойдет, если о «дикой» стройке узнает Сердюк. Впрочем… Вспомните, Пузанев, кого Комков поминал вперемежку с чертом и дьяволом, когда ехали из Стройбанка на рудник?
— Сердюка, — ответил, посмотрев на меня с удивлением, Пузанев.
— И вам тоже не пришло в голову, что это опять-таки не логично: какое отношение шофер Сердюк имеет к провалу в Стройбанке?
— Нет, — отрицательно покачал головой Пузанев. — Я думал, Артем разряжается от злости…
— Все правильно. Только не в злости дело. Чего Комкову злиться на Стройбанк, если он абсолютно уверен, что проект не пройдет? В голове у него не Стройбанк сидел, а Сердюк. Сердюк, крадущийся с топором…
И одного не смог предвидеть гениальный Комков. Не знал он, что Тася, под большим, разумеется, секретом, рассказала все же отцу, что они зарегистрировались. А отсюда и вторая ошибка Комкова: если Сердюк раньше всячески восстанавливал себя против Комкова, то теперь, когда квартирант стал зятем, в душе старого шофера произошла целая революция: ненависть сменилась паническим страхом — сгинет, пропадет зять со своей «дикой» стройкой, посадят в тюрьму, как пить дать…
Пузанев смотрел на меня ошеломленно. Все лицо его, и без того бледное, а теперь, как говорится, бледнее самой смерти, покрыла испарина. Вот когда он наконец прозрел, командир Пузанев. А Степанов? Очаровательная наивность! Ничего не понял…
С минуту в кабинете главврача висела тяжелая, гнетущая тишина. Только Тася давилась слезами, но было такое впечатление, что она от смеха закрыла рот руками…