Ну и потрепала мне нервы эта проклятая Шайтанка! Две недели, пока я распутывал шайтанские взаимоотношения и претензии — как иначе понять, кто кого избил и почему? — весь поселок гудел, словно растревоженный улей, а участковый — пожилой лейтенант, сам в прошлом шайтанец — нудно уговаривал меня плюнуть на обе «хулиганки»:
— Как подрались — так и помирились. Вы своими допросами и очными ставками опять доведете их до состояния военных действий. Я ж их знаю. Пока он сидит тут на допросе — говорит одно. А вышел на улицу — рассказывает совсем другое. А как иначе? А говори он и на улице, что на допросе, — убить ведь могут. Знаете, какой тут народ? Дикий, лесной. Леспромхоз — это надо тоже учитывать. Им что деревья валить, что людей — одна могила…
— Что вы мне морочите голову этой могилой? — кипятился я от этих дурацких шуточек участкового, хотя в душе и понимал, как лейтенант недалек от истины: круговая порука! Сегодня свидетель тебе заявляет, что Трофимчук с жердью гонялся за Оболоньевым, а завтра не моргнув глазом утверждает обратное — с жердью как раз был Оболоньев, а не Трофимчук. А когда я этому горе-свидетелю сую под нос им же подписанный протокол, где все наоборот, он опять не моргнув глазом начинает разводить турусы на колесах о том, что, видите ли, он был «выпимши», а потому мог перепутать не только Оболоньева с Трофимчуком, но и самого Трофимчука с сидоровой козой.
С «хулиганками» я все же разобрался. С горем пополам, но разобрался. А вот что касается хищения зерна… Прав был Волошевский — даже не выезжая на место происшествия: склока, а не хищение. Три дня ревизионная комиссия у подозреваемой Варьки Середкиной, кладовщицы заготпункта, перевешивала на складе зерно, то самое, часть которого, чуть ли не целую тонну, как утверждает заявление бухгалтера леспромхоза, она вывезла в Верхнюю Губу, на рынок, — и что же? Принесли мне подписанный всеми тремя членами ревизионной комиссии акт, где черным по белому написано, что у Варьки Середкиной ревизия обнаружила два центнера… излишков. Но не пшеницы, а ячменя. А когда я попытался выяснить, откуда на складе взялись эти излишки, то Варька, обругав ревизионную комиссию последними словами, заявила, что никакие это не излишки, а ее собственный ячмень, который она осенью прикупила для кур, но который, поскольку у нее собственного амбара нет, свезла в заготпунктовский.
Верить, конечно, нужно акту, но бухгалтер, мужик почти не пьющий, клятвенно уверяет, что сам, собственными глазами, видел Варьку с мешками пшеницы на рынке в Верхней Губе. А Варька, в свою очередь, не менее искренне клянется, что бухгалтер ее оговорил, так как «виды на меня имел, весь поселок знает, а я его семиженным бугаем окрестила при народе, так как жену имеет, да алименты платит другой, да еще зенки пялит на завскладом…» А завскладом — это сама Варька Середкина.
Обалдев от допросов и очных ставок, которые лишь благодаря присутствию участкового иногда не превращались в рукопашные схватки, я возвращался в отведенную мне на постой комнатушку при конторе леспромхоза — диван, стул и лампочка над головой, — с наслаждением вытягивался по дивану от валика до валика, закуривал и погружался в изучение комковского архива.
Поразительное дело! Как пасьянс: смотришь каждую бумагу в отдельности — ничего особенного. А стоит начать их раскладывать, искать между ними связь, как начинает прорисовываться любопытнейшая картина. Чтобы понять логику мысли и поступков главного инженера Комкова, я делал так: все бумаги, которые отражали мысль, а значит, и сделанное ради рудника, — откладывал к правой руке. Правое дело. А все бумаги, которые отражали желания, — к левой. Левое дело. А потом пытался работать — сразу обеими руками. Правая рука у меня должна была писать, убеждать, рассчитывать, чертить, даже кирпичи таскать… Одним словом, делать все, что положено главному инженеру, талантливому, надо признать, главному, хоть и с дипломом техника, чтобы в отпущенный начальством и банком срок отгрохать как бы между прочим, играючи, под маркой промышленно-экспериментальной установки огромный цех. А левая? А левая рука в это время мнется, елозит, извивается, ищет всевозможные лазейки и щели, и прибирает, и прибирает… Все, что дозволено. Законом дозволено — вот в чем фокус!
Гениальная личность — знал себе цену. Знал. «Начальнику рудника Верхнегубинского комбината т. Степанову В. В. Заявление. В связи с тем, что за последний год по выпуску сухих красок объем работы возрос почти в два раза, а также в связи с предстоящим в следующем году пуском участка густотертых красок, производства укрепляющих цветных добавок и кирпича считаю необходимым поставить вопрос о выделении из фонда прибыли персональной надбавки к ставке главного инженера рудника в размере 100 руб. Комков». Хм… Выходит, юный циник, патологоанатом, не так уж был далек от истины, когда говорил о персональной ставке Комкова?
Конечно, бумаги есть бумаги. Кое-что они расскажут, но еще больше — назадают вопросов. Но тут я был даже рад, что торчу в Шайтанке. Я беспощадно эксплуатировал телефон — половину, наверное, леспромхозовского годового бюджета на телефонные переговоры я извел за эти две недели. Но не жалел: должен же леспромхоз чем-то компенсировать мне адские страдания на очных ставках его работников!
Я звонил начальнику рудника Степанову чуть не каждый день, вызывал на переговоры Тасю Сердюк… виноват — Комкову. Наконец, я раз пять разговаривал с комиссаром Рутько, причем в ночные часы — иначе не поймаешь, уточняя детали протокола допроса. Но мне так нужно было кое-что уточнить у командира, у Пузанева… А о бухгалтере рудника, Коваленковой, и говорить нечего.
Однажды я все же рискнул — попросил соединить с заводской больницей, где лежали они оба: Пузанев и Коваленкова. На что я надеялся — черт его знает! Может, какой-нибудь телефон у них там есть в ординаторской? М-да… «Главврач слушает! Кто спрашивает?» — «Здравствуйте, Вера Петровна. Зайцев, ваш старый знакомый. Сижу вот в Шайтанке, курю махорку и вспоминаю ваши «Ту-104». Знаете, такое ощущение, когда я курил вашу реактивную сигарету… Словно в невесомости. А тут набьешь махорки в газету, дымит, трещит — словно испорченное радио…» — «Это все, что вы мне хотели сказать?» — «А что еще, Вера Петровна? Вы же все знаете…» — «Знаю. Я знаю, что у вас отличная память, а поэтому не напоминаю, что допрос Пузанева я вам разрешила не раньше, чем через две недели». — «А Коваленковой, Вера Петровна?» — «О Коваленковой вообще забудьте!» — «То есть как это забудьте, когда она старший бухгалтер рудника. Побойтесь бога, Вера Петровна!» — «Это вы побойтесь бога, Зайцев! Оставьте эту несчастную женщину в покое! У нее тяжелое сотрясение мозга, а вы…» Пришлось извиняться. А за что? Тигрица… Так трясется над своими больными, как будто я бандит какой-то. А мне всего-то нужно уточнить пару деталей. Один, ну два, ну три, может, вопроса. Да каких там вопроса! Вопросики…
Но даже и без этих «вопросиков» я уже кое в чем разобрался. Разобрался настолько, что пришла пора вспомнить «совет» мудрейшего Андрея Всеволодовича о 127-й[20]. И, обложившись со всех сторон протоколами, записями, сметами, статьями из газет (вот когда архив гражданина Комкова превратился наконец в те самые вещественные доказательства, ради которых он и собирался! Только, увы, не в доказательство алиби, как хотел главный инженер рудника), всю ночь напролет писал представление «дела вышестоящему прокурору с письменным изложением своих возражений». Объемный труд получился — ничего не скажешь. Славно потрудился, следователь Зайцев, славно…
В Верхнюю Губу я вернулся точно в срок, определенный Верой Петровной, — за два дня до окончания командировки. Эти два дня мне нужны были для организации… то есть подготовки «очной ставки» капитана ГАИ с главным инженером рудника Артемом Владимировичем Комковым. Конечно, ни о какой очной ставке и вообще о допросах по делу о «дорожном происшествии на вокзальном шоссе» нечего было и думать: дело закончено, передано в суд, а ответ на мое «представление прокурору области» придет, конечно, не скоро. Пока «представление» осмыслят в отделе по надзору за уголовными делами, пока доложат о нем прокурору области… Так что, товарищ Зайцев, максимум, на что ты можешь рассчитывать в этой ситуации, — небольшой «разговорчик» со всеми причастными к «дорожному происшествию». И вся надежда у тебя, товарищ Зайцев, на «талан» капитана ГАИ…
Маша по случаю моего благополучного возвращения из Шайтанки устроила, пир. На первое — борщ по-флотски, на второе — пельмени по-уральски (с капустой, свининой и редькой), на третье — компот по-губински (из клюквы, значит), а вдобавок Маша совсем уж расщедрилась: болгарская «Плиска»!
Я сибаритствовал. Заслужил, господа присяжные, ей-богу, заслужил! Даже не постеснялся Сашке поставить три мата подряд. Вот, знай наших, Сашок! А потом, нащелкав положенные за маты щелбаны по стриженному под полубокс Сашкиному затылку — мужественный парень, ни слезинки — я стал рассказывать Маше про Шайтанку. Про чудака участкового, который считает своим обязательным служебным долгом присутствовать на всех свадьбах, крестинах и прочих семейных торжествах шайтанцев, про Варьку Середкину, которая, по моим наблюдениям, сама на бухгалтера леспромхоза, несмотря на то что он «семиженный бугай», виды имеет… А потом как-то незаметно, сам для себя причем незаметно, переключился на рудничные дела.
— Представь себе, Маша, долговязого — в техникуме в баскетбол играл — парня на нашем губинском «бродвее». Идет с чемоданчиком — все богатство в нем, посматривает с высоты своих ста девяноста двух сантиметров на окружающий пейзаж со снисходительной улыбкой, чуть больше, чем требует тактичность, задерживает взгляд на хорошеньких женщинах, а он умел отличать хорошеньких от удовлетворительных, идет, мурлычет под нос модную песенку… И вдруг видит: сидит на скамье девчушка. Глаза синие, круглые, изумленные… Белое платьице, бантик в волосах красный, туфельки бежевые…
Сел рядом, закурил. А сам чувствует, что улыбается. И не хочет, а улыбается. «Чему вы улыбаетесь?» — спрашивает, потупившись, Тасенька. «Да вот, смотрю на тебя… Ты не из андерсеновской сказки случайно?..»
А потом они бродили по городу — Тасенька знакомила с ним своего нового друга. Вечером пришли домой к Тасеньке, и Тасенька сказала отцу: «Это Артем. Он закончил техникум, будет работать на заводе. Но ему негде жить. Мы ему сдадим комнату?»
— Хм… — сказала Маша — она сидела на диване-кровати, опершись локтем левой руки на спинку и удобно устроив голову на ладони. А я сидел на том же диване-кровати, только на другом конце. — Хм, — повторила Маша, улыбаясь и поглядывая то на меня, то на комковские бумаги, которые я из портфеля вывалил на стол. — Это ты все из этих бумаг узнал?
— А что?
— Кажется, я этого парня встречала, — сказала Маша.
— Вполне возможно. Заметная личность. Колоритная, как сказал один юный циник медик. Он любил иногда прошвырнуться по городу, посматривая на всех слегка свысока и слегка иронически. Точно так же — слегка свысока и слегка иронически — он держался и с родителями Тасеньки. «Капитолина Петровна, — говорил он матери Тасеньки, — репчатый лук лучше не вязать в косы, а подвешивать в старых капроновых чулках». — «Откуда ты знаешь? — удивлялась Капитолина Петровна. — Мать так делает?» — «Прочел в журнале «Наука и жизнь». — «Тьфу, чтоб тебя!» — сердилась Капитолина Петровна, однако шла рыться в комоде, находила старые чулки и делала так, как советовал квартирант.
Или — Тимофею Игнатьичу, отцу Тасеньки: «Пока еще никто не определил коэффициент использования человека как лошадиной силы. Ну, не в прямом, разумеется, смысле слова — зачем на человеке возить дрова? А, так сказать, в фигуральном, в смысле возможностей. Восьмичасовой рабочий день? Чепуха! Четырнадцать часов — это уже ближе к истине. Человеческий организм, батя, устроен так, что все время — для отдыха, для отдыха! — требует смены нагрузки…»
И говорил он это все в тот момент, когда только что отмывшийся от пыли и солярки Тимофей Игнатьич, плотно пообедавший, сидел, расслабившись, повесив голову, и устало думал о том, как бы это ему урвать часик тишины и поспать после восьми часов рева дизеля. Но выслушивал малопонятный монолог квартиранта, вздыхал и шел в огород — окучивать картошку. «Прав, прав, Артем, — бормотал он, берясь за тяпку. — Перестоит картошка, вон какой иван-чай выбухал».
Или — Тасеньке, часами по вечерам, безмолвно и тихо сидевшей у него в комнате с книгой, которую она не столько читала, сколько перелистывала: «В кино, Тасенька, — вещь удивительная и непонятная — люди ходят не отдыхать, а страдать. Страдают от того, что фильм грустный, страдают от того, что любовь в фильме незадачливая, страдают даже на кинокомедиях — от того, что смеяться не над чем. А зачем страдать нам, Тасенька? Дай я тебя лучше поцелую, и это нам с тобой заменит сразу два кино».
Тасенька при этих словах пугливо оборачивалась на дверь в горницу: «Тише! Мама!..»
А мама все знала. «Что, Тима, зять-то у нас, кажись, уже объявился? — говорила она мужу. — Таська глаза на нем уж потеряла — Артем, твердит, да Артем. А ты как думаешь, отец? Парень вроде работящий, и на заводе работает, и в техникуме тоже…» — «Пусть Таська сначала десятый класс закончит, — ронял Тимофей Игнатьич. — Молоко еще на губах, а уже замуж…»
Но по ворчливому тону мужа Капитолина Петровна понимала, что он ничего не имеет против, даже рад, поскольку так работать, сразу в двух местах, от зари до зари — это тоже такая редкость, как сухое в Губе лето. И когда взволнованная, сияющая Тасенька в день своего восемнадцатилетия объявила о том, что Артем сделал ей официальное предложение, родители согласились на замужество младшей дочери с легким сердцем: «Будь, дочка, счастлива».
А спустя неделю между будущим зятем и будущей тещей произошла первая ссора…
— Зятья с тещами всегда в ссоре, — улыбнулась Маша, заметив, что я потянулся за сигаретами. — Вот и мама не хочет жить со мной. Говорит: «Ты еще, Машка, молодая, выйдешь замуж, а зять-то меня и не признает. Живи уж одна!»
— Хм… — поперхнулся я дымом. — Так и говорит?
— Так и говорит, — обрадованно подтвердила Маша. — «Вот если б зять, — говорит, — попался добрый, ласковый, чтоб Сашку любил, тогда я бы, может, и стала жить с тобой. А пока ты замуж не выйдешь, и не проси — не перееду».
— Вот как? А я думал, что она не хочет сюда переезжать из-за асфальта.
— А ты сам с ней поговори, — заторопилась Маша, от волнения начиная глотать окончания слов. — Она тебя любит, она тебе все расскажет. Знаешь, как она о тебе говорит? «У твоего…» — Маша запнулась, покраснела, отвернулась зачем-то, наконец нашла нужное слово и продолжала уже без прежнего задора: — «У твоего, — говорит, — постояльца бабье сердце…» Тут Маша прыснула в ладони, а я ошеломленно ткнул сигаретой вместо пепельницы в собственный галстук, брошенный на стол.
— Но ты не обижайся, — подавив смешок, заторопилась опять Маша. — Она у меня добрая, это она так, не со зла, а от добра к тебе. Больно уж Сашку любит…
— Да нет, что там! — выругал я себя за растяпистость — прожег-таки галстук! — Знаю, что она добрая, и все такое… Пусть переезжает и живет, а я Сашку тоже люблю — славный парень, правда славный.
Маша вздохнула — протяжно так, по-бабьи. Покачала головой, не то соглашаясь со мной, не то удивляясь моей наивности или тупости, и сказала:
— А почему они поссорились? Ну, этот Артем с тещей?
— А-а… Банальная история, Маша. В техникуме у Комкова завелась подружка — на сегодняшний день, так сказать. Капитолина Петровна хоть и не из болтливых, но все равно рассказала соседкам о помолвке дочери — как не похвастать? Такой завидный, такой трудолюбивый, такой умный зять… А соседки ей и давай нашептывать: ты, мол, Капитолина, с этим зятем поосторожнее, у него таких тещ, как ты, пруд пруди. И намекнули на техникумовскую учительшу.
Расстроенная и обозленная Капитолина Петровна — врут ведь бабы! — дождалась вечера, отозвала Артема в огород и, естественно, стала пытать: что это, мол, у тебя там с техникумовской учительшей?
— Ну и что? — спросила Маша заинтересованно. — Правда оказалась? Не врали бабы? Что он теще сказал?
— Ну, Маша, точно я не знаю…
— Как не знаешь? Разве ты с ним не знаком? С Артемом?
— Откуда ж, Маша, я с ним знаком, если познакомился с ним в морге?
— Как? — ахнула, даже руками всплеснула Маша. — Так это он и есть? Тот самый, которого убили на шоссе?
— Тот самый, Маша.
Маша недоверчиво покачала головой:
— А ты о нем так говоришь… Тебе Тасенька о нем рассказывала?
— Немного Тася, а больше — вот это, — показал я на бумаги, — Педантичный был человек: во всем любил точность, ясность… К сожалению, ясность понимал весьма своеобразно.
— И что, в бумагах ты нашел даже про это… Про тещу?
— Ты хочешь узнать, что он ей сказал на огороде? Может, и не в огороде, а в горнице или даже в своей комнате, куда пришла выяснять отношения расстроенная Капитолина Петровна… И что он ей сказал точно — я тоже не знаю. Но вот что ей мог сказать, вернее — что должен был сказать, — это я знаю. «Помилуйте, Капитолина Петровна, о чем вы? Тасенька — это валюта, это мой неразменный золотой фонд. Неужели вы, Капитолина Петровна, считаете меня таким идиотом, что я сам себе способен устроить инфляцию?» — «Я тебя не о Тасеньке спрашиваю, а об учительше!» — закричала Капитолина Петровна. — «Ах, об учительнице… Ну что вы, Капитолина Петровна, — это мой товарищ. Такой же одинокий товарищ, как и я сам». — «Это ты-то одинокий?» — «Ну, естественно, в биологическом смысле слова. А Тасенька — неприкосновенный запас, это на всю жизнь…» — «А учительша, выходит, временная?» — «Я же вам объяснил: как только Тасенька станет моей женой… Неужели вы хотите, чтобы ваш зять стал извращенцем? Все, что естественно, Капитолина Петровна, — то естественно…» — «Никогда Тасенька не будет твоей женой!» — «Ну, зачем же так, Капитолина Петровна. По конституции вы, разумеется, имеете право голоса. Пожалуйста — голосуйте за депутатов, за судей, народных заседателей. А за меня, за мою жизнь я вас голосовать не приглашаю. Я уж как-нибудь сам, без голосования, назначу себя и судьей, и депутатом…» — «А я, умник ты эдакий, не о тебе, не о твоей жизни пекусь, а о будущем своей дочери!» — «Извините, Капитолина Петровна, но ваша дочь уже вышла из того возраста, когда за нее должны решать родители. И поверьте, свой голос она отдаст мне, Капитолина Петровна…» — «Не бывать этому, ирод!» — «Зачем столько шума по пустякам, Капитолина Петровна? Вы у меня отняли сегодня сорок минут рабочего времени. А знаете, сколько стоит мой рабочий час?..» — «Плевала я на твой рабочий час!..» — «Ну, это уж слишком. Вы-то живете за счет чего? За счет рабочего часа своего мужа…» — «Убирайся из моего дома, ирод!» — «Извините, Капитолина Петровна, но договоры надо уважать. Мы с вами договорились, что я у вас живу на пансионе…» — «Не бывать этому!» — «Вы о Тасеньке? Напрасно пытаетесь решить вопрос, который целиком нашей с Тасенькой компетенции. Только нашей, Капитолина Петровна. И поверьте, Тасенька будет самой счастливой женой в мире. Я умею любить. Умею делать людей счастливыми, Капитолина Петровна. И не ссорьтесь, пожалуйста, со мной — пустая трата времени. Все будет так, как надо. Так, как я хочу».
Я вытряхнул из пачки последнюю сигарету, закурил, жадно затянулся… Трудно дался мне главный инженер Комков! Вымотал нервы прилично — даже руки трясутся. А впереди еще «очная ставка»… И нужно ее провести так, чтобы сомнений не было даже у капитана ГАИ, который, я подозреваю, о дорожном происшествии на вокзальном шоссе знает ничуть не меньше, если не больше меня самого…
— Странно, — вздохнула Маша. — Ты о мертвом рассказываешь так, словно… — Маша закусила губу, запнувшись. Потом вдруг решилась: — Словно о самом себе. А о себе? Когда ты разберешься в своей жизни, Валя?
— А чего в ней разбираться, Маша? Жизнь как жизнь.
— Да? А мне кажется, что ты не живешь, а… Бог тебя знает. Ты какой-то… Мне с тобой и хорошо, и страшно.
— Все правильно, Маша! Я ведь следователь, а если следователи не будут внушать страха…
— Не надо, Валя, — взмолилась она. — Иван ведь тоже был следователем. А я его не боялась. Я его понимала. Я знала, что он хочет, что скажет. А вот тебя… Зачем ты мне все это рассказал? Про погибшего. Разве он плохой человек? А если даже и был в чем-то плохой, то разве о мертвых можно так говорить?
М-да… Все верно, Маша: дэ мортиус бенэ дикту…[21] Древние знали, что говорили. И тем не менее говорить мне все же придется. Говорить во имя живых. Мертвым уже не поможешь. А живым еще можно.