А если Волошевский вчера звонил в Шайтанку? И мог ведь — знаю я его, мог. Да и он меня, что еще хуже, тоже знает… Вот задача! Пропал человек по дороге в Шайтанку-хулиганку. Да если б просто человек, а то следователь. Хоррибиле дикту![19] Поэтому до Шайтанки сегодня надо все же добраться, иначе скандалу не миновать. Даже имея в своем распоряжении такой объемистый, такой внушительный протокол допроса студентов.

Итак, попробуем расставить все по порядку: у главного экономиста завода я проконсультировался, с главным инженером рудника я встретился (а ведь прав этот трупный циник: колоритная личность попала в его лапы!), в студенческой бухгалтерии разобрался… Осталось определить сальдо: одиннадцать тысяч выдано пенсионерам…

Но тут мои размышления о бренной жизни пенсионеров прервали вопли и крики. Вопил Сашка, а кричала Маша. И вопли, и крики, как я довольно быстро сообразил, опять были «шапочного происхождения», опять шла битва за шапку, на которую косилась по крайней мере половина пассажиров трамвая.

— Сашок! — крикнул я как можно громче — пора вмешаться. — Зайди!

Сашка явился зареванный — даже икота на парня напала, не говорю уже о хлюпающем носе. В таком виде, я это знал совершенно точно, на Сашку может подействовать только собачий лай.

— Понимаешь, Сашок, иду вчера по проспекту, в Городе был, а навстречу мне вот такая собачища? — показал я выше Сашкиной головы. — Черный-пречерный дог!

Сашка, вопреки ожиданиям, взревел еще больше.

— Ты уедешь от на-ас… В Го-о-ро-од…

А, черт! Натрепался. А Маша, разумеется, от расстройства все свои переживания вылила на Сашкину голову.

— Перестань реветь! — не сдержался, прикрикнул я все же на Сашку. — Никуда не уеду. С чего ты взял?

— Ма-а-амка-а…

— Это она тебя «на пушку взяла». Чтоб ты ходил в своей шапке. Понял?

Сашка уставился на меня с недоверием. Но реветь перестал. Только икал да хлюпал носом.

— И-ик! если — ик! я отдам тебе — ик! шапку — ик! ты не — ик!..

— Не уеду, не уеду… Честное октябренское!

— Сашка! — раздался из кухни грозный окрик Маши. — Опоздаем!

— Дуй! — приказал я, и Сашка мгновенно испарился, одарив меня на прощание зареванным взглядом. М-да… Дела.

Я дождался, когда за ними захлопнется дверь, встал и прошел на кухню. На столе, как и предполагал, лежала пачка моих, оставленных вчера, денег и записка: «Ты не квартирант. Я тебе комнату не сдала, а отдала. Мне нужен твой паспорт для прописки. Галочкин тоже. О Галочке я Сашке рассказала. Маша». Ну и!.. Я изорвал записку в клочья, выбросил в ведро, деньги положил в шкафчик для посуды и отправился в ванную — приводить свою заспанную, а вернее недоспанную, физиономию в человеческий вид. А через полчаса, остановив на вокзальном шоссе попутную машину, уже ехал на рудник. В горняцкий поселок.

Горняцкий поселок — двести домов. Три длинные улицы вдоль старого карьера. Я попросил шофера остановить машину в начале первой улицы и вылез из кабины, держа в одной руке толстый портфель, а во второй — сумку с бутылками и банками. До чего мне надоела эта сумка — руку оторвал!

Огляделся. Вчерашняя метель покрыла и поселок, и лес вдали, и здания рудника за карьером нарядным чистым снегом. Снег искрился на солнце, слепил глаза, и я напрасно, до рези в глазах, осматривал улицы и дома, пытаясь по каким-нибудь внешним признакам определить нужный дом. Бесполезно. Все дома добротные, на уральский манер — с крытыми дворами, с банями «на задах», с высокими шестами телевизионных антенн… М-да, списывать со счетов такой богатый, такой добротный поселок — это тебе не фунт изюму. Прав Степанов: корни горняцкие в эту землю вросли крепко.

Пришлось стучать и нудно, длинно и путанно выяснять, где же живет мой приятель Архимед. А когда нашел нужный дом — обругал себя за тупость: хоромы плотник Трегубов отгрохал себе воистину боярские — нашел бы и без подсказки. Был бы вот только хозяин дома…

Оказалось, что дома даже оба хозяина — и старый, и молодой.

Архимед, увидев меня с высокого крыльца, засуетился, бросился в сенцы, выскочил снова.

— Проходите, проходите…

Прошел.

— Незваный гость хуже татарина, а? — спросил я Архимеда. — Почему дома сидишь?

— Да вот, — виновато постучал он себя пальцем по горлу — выразительно так постучал, я даже опешил от такой откровенности: ну и ну!

— А прогул не запишут?

— Так я же на бюллетене! — начал оправдываться Архимед. — На вашей аварии и прихватил ангину…

— Ах, ангина!

Я разделся, разулся — Архимед услужливо подсунул тапочки из овчины — и, захватив портфель, прошел в горницу. Ничего живут Трегубовы, ничего: ковер во всю стену, два ружья на ковре, горка из красного дерева да мебель недешевая…

— Вам кого — меня или батю? — спросил Архимед с любопытством.

— Да, пожалуй, обоих.

— Значит, по фабрике, — сообразил он. — Сейчас крикну деда.

Никифор Павлинович появился из спальни без вызова — сухой, жилистый и важный. Маленькие, глубоко сидящие глазки Никифора Павлиновича сверлили меня с недоумением, но без вражды и подозрительности. Поздоровался степенно, с достоинством и сказал:

— Ну, ну… Из прокуратуры, значит? Важный гость, важный… По гостю и стол полагается? Или вам не положено за столом беседовать?

— Не положено, Никифор Павлинович.

— Допрашивать, стало быть, хочешь? Меня али сына? Я вроде не проштрафился, а Иван — тот могет. Молодым доверяй, да оглядывайся. Чего стоишь? — прикрикнул Трегубов на сына. — Живо на стол полоскательное!

Я вытащил из портфеля бумаги: договоры с отрядом «Буревестник», студенческие ведомости на «чужие» деньги, протокол допроса Рутько, коллективное заявление студентов. Трегубов на мои приготовления посматривал с интересом.

— Ишь, — сказал он с ухмылкой, — бумажная, выходит, у тебя работа?

— Ага, — откликнулся я. — Вот и хочу с вашей помощью разобраться в этих бумагах.

— А я всю жизнь с топором дело имел, — тотчас ввернул Трегубов. — Какая тебе от меня бумажная помощь?

Младший Трегубов тем временем на свободной от бумаг части стола расставлял фужеры и стакашки с золотыми ободочками. Потом откуда-то из-за спины выудил графинчик с янтарно-красной жидкостью и кувшин с квасом.

— Вот, Иван где-то вычитал, — не дождавшись от меня ответа, продолжал Никифор Павлинович, — французы заместо воды целый день пьют, значит, вино. Ну а мы чем хуже французов? Что у нас, ягоды нет? Есть ягода… — Он разлил по стакашкам янтарно-красную жидкость. — Может, чуть покрепче французского вина, однако и морозы у нас покрепче… Чего отодвигаешь? Брезгуешь?

— Почему брезгую? Я ведь на работе.

— Ну так квасу попробуй.

Я, чтоб не обижать хозяина, налил в фужер квасу. Отпил и… Вот это квас! Глаза на лоб лезут!

Трегубовы — старый довольно громко, а молодой, смущенно, подхихикивая, рассмеялись.

— Хороша чичига? — сказал Никифор Павлинович.

— Бражка, что ли? — отдышался я.

— Ну! — пренебрежительно махнул рукой старый Трегубов. — Еще не хватало переводить сахар… Ягода! Облепиха.

— Какая там облепиха! — возмутился я. — Так дерет горло!..

— Так это ж от горла и есть, — пояснил Никифор Павлинович. — Это ж Иван себе лекарство выставил. А нам с тобой — малинку. А ты малинку, выходит, брезгуешь.

Кое-как я отделался от дальнейшей дегустации. Так надегустируешься, пожалуй, тут, что и домой дорогу не найдешь — не то что в Шайтанку!

— Сколько ж вы, Никифор Павлинович, отработали на строительстве фабрики красок? — спросил я старого Трегубова, дождавшись, когда он поставит стакашек на стол.

— А кто ж его знает, — с философской щедростью ответил Трегубов. — Сколько надо было, столько и робили. Для себя ж робили — не на чужого дядю.

— Студенты вроде вели счет, — вмешался Иван. — Слышал как-то.

— Верно, вели, — подтвердил я. — И даже деньги вам за ваш труд отчисляли. Было такое — получали деньги?

— Да ты что? — даже обиделся Никифор Павлинович. — Мы ж на субботниках робили. На коммунистических, значит. Какие тебе еще деньги!

— Значит, ни копейки не получали? Ни разу? Ни один из пенсионеров?

Старый Трегубов откинулся на спинку стула и сверлил меня маленькими злыми глазками.

— Ты мне брось эти фигли! — погрозил он пальцем. — Я получаю пенсию. Все! А если робил на стройке — так по сознательности. Надо — вот и робил. А ты мне тут копейки всякие, фигли-мигли, понимаешь!..

— Остынь, батя, — вмешался Иван. — Деньги вы действительно не получали, не положено вам, пенсионерам, получать сверх пенсии, но подарки-то от студентов были? Костюм у тебя откуда? А приемник? — повернулся он к комоду, на котором потрескивал «Сириус». — А банкет в клубе? Вот тебе и деньги.

Старый Трегубов, поняв, о чем идет речь — сына понять оказалось легче, чем меня, следователя, — быстро остыл. А остыв, опять потянулся за графинчиком.

— Ты погоди, батя, с малинкой, — задержал его руку у графинчика Иван. — Товарищу следователю нужно с тобой поговорить на свежую голову. А то ты сейчас так намалинишься…

Славный этот парень — Архимед. Быстро сообразил, что мне от них, Трегубовых, требуется. И через полчаса передо мной лежал длинный список — на семьдесят восемь человек. А Никифор Павлинович, увлекшись, продолжал размышлять и вспоминать:

— Ага, Антипов Петр, значит. Лодырь он, само собой, однако ж, помнится, в первый сезон, когда для охры корпус строили, — робил. Вот сколько дён робил… Иван! Ты ухлестывал тогда за Веркой Антиповой: сколько дён дом был без хозяина? Али вы на задах баловались?

Иван смущенно хихикал в кулак:

— Скажешь тоже, батя. Что я — считал?

— Ага, — опять загибал палец Никифор Павлинович. — Дедков Митрич — вот еще кто был у меня в бригаде, помню, первые-то дни. Хорош плотник, да вот помер быстро… Во! Не забудь, запиши: студенты Дедкову памятник из своих денег сообразили.

— Это я знаю. В бумагах об этом есть отметка. Двести семьдесят три рубля.

— А что? Это тоже деньги… — философски ронял Никифор Павлинович. — А что касаемо банкетов, так я думаю, рублей по пять на нос было потрачено. Выпивка, закуска опять же… Однако пойми правильно: не в выпивке дело-то! Собрали нас, стариков, честь по чести, рассадили за столами, речь Степанов держал… Уважили. Во как уважили! — поднял корявый палец старый Трегубов. — А деньги — что! Деньги нам государство платит. Не нужны нам ихние деньги. На кой леший?

Потом мы сверили список с сохранившимися в папках Комкова студенческими ведомостями — кое-кого вычеркнули, а кое-кого, наоборот, вписали, я разграфил новые, чистые листы бумаги, переписал уточненный список пенсионеров в эти чистые, разграфленные листы и подвинул их Никифору Павлиновичу. Он потребовал у сына очки, нацепил на нос и долго, сосредоточенно пыхтел изучая.

— Значит, чтоб каждый расписался… — подвел итог он своим размышлениям. — И чтоб каждый, значит, вписал свои подарки…

— И стоимость, — напомнил отцу Иван. — Товарищу следователю нужно подсчитать деньги — понял, батя?

— Понял, понял, чем мужик бабу донял! — передразнил Никифор Павлинович сына. — А откель я цену своему костюму знаю? Дареный и есть дареный… На рынок для цены понесу, что ль?

— Ну, где можно — там пусть укажут цену. А где нельзя — установим другим образом. Когда вы сможете закончить сбор данных? — спросил я рассерженного Трегубова.

— Дак тут работки о-ё-ё! — протянул тот насмешливо. — Не свою ль работенку решил на нас переложить?

— Я к вам и пришел за помощью. Кто ж лучше вас знает всех работавших на стройке пенсионеров?

— Ага, это мы знаем, — согласился старый Трегубов. — Ну, думаю, ежели с Иваном, пока он тут свою ангину полощет чичигой, так дён за десять управимся. Обойдем стариков.

— Ну вот и спасибо, — обрадовался я — семьдесят шесть человек! Да я бы сам за месяц не обошел бы их всех: каждому объясни зачем, у каждого выслушай его личное мнение обо всей этой истории со стихийной стройкой, у каждого, конечно, своя чичига…

— Но ты так и не попробовал малинки! — с угрозой в голосе напомнил старый Трегубов. — У французов, поди, так не отказался бы…

— Ладно, — махнул я рукой. — Давайте попробую.

— Ага, — обрадовался Никифор Павлинович. — Тогда, значит, за фабрику. Чтоб дымила на все сто. Столько мы в нее, проклятущую, вложили работенки!..

— А я предлагаю за память Артема, — сказал Иван, вставая. — Если б не он — разобрали б, батя, твой дом на дрова. Вот был главный так главный. На месте был. А может, и не совсем на месте, может, ему должность надо бы и повыше. Но голова был!.. Что надо.

— Ну нет, — запротестовал я. — Я тут у вас так намалинюсь с вашими кавказскими тостами… Только попробую.

— Ну, пробуй, пробуй, — с ехидной улыбочкой согласился старый Трегубов. — Все равно к нам вернешься.

Видит бог — правда. Вернусь. А пока мне надо поспешать, ибо сегодня Волошевский мне в Шайтанку позвонит уж точно. И поднимет тарарам на весь район: караул! Следователь пропал!

Архимед предложил мне свои услуги — поднести до автобуса сумку с бутылками и соками. И вообще — поговорить по душам. Однако я эти услуги решительно отвел: еще не хватало, чтобы он по моей вине ангину растянул до двух сроков!

Но какая же тяжелая эта сумка с соками! Добравшись до больницы, я с облегчением вручил сумку дежурной.

— Кстати, как он себя чувствует?

— А вон, посмотрите, — кивнула сестрина на длинный узкий листок, приколотый над ее столиком.

Я пробежал взглядом, нашел моего больного… «Темп. 37,6. Сост. удовл.». Ого! Выкарабкался, значит. Крепкий парень…

— А знаете, раз он чувствует себя хорошо, я, пожалуй, отнесу соки сам.

Накинул халат, поставил портфель под вешалку и прошел в длинный, застланный зеленым линолеумом коридор. Но не успел сделать по этому линолеуму и двух шагов, как сзади меня окликнули:

— Зайцев?

А может, и не меня, но голос такой знакомый… Обернулся. Конечно, меня. Вот уж не повезет — так обязательно в больнице встретишь главврача.

— Здравствуйте, Вера Петровна. Вы правы: это я.

Главврач подошла ко мне: рукава закатаны по локоть, белая накрахмаленная шапочка торчит поварским колпаком, в зубах неизменная сигарета… Нисколько не изменилась. Встала передо мной броневым заслоном и укоризненно покачала головой:

— Имейте в виду — никаких разговоров. Хватит с нас и первого вашего визита!

— А когда будет можно?

— Пока не снимем швы с головы.

— То есть?

— Через две недели. — И более миролюбивым тоном: — Как хорошо, что я вас изловила. Вы мне весь медперсонал затерроризировали. Кто вас сейчас пропустил?

Я изобразил на физиономии печально-недоумевающую гримасу.

— Ясно, — сказала Вера Петровна. — Это передача? — указала она на сумку с бутылками и банками. — Давайте сюда!

Пришлось отдать.

— Там, понимаете…

— Сама разберусь. Вы что-то хотели сказать?

— Поклоны потерпевше… простите, больному. От товарищей, естественно. Приедут на следующей неделе.

— Нечего им здесь делать на следующей неделе! — отрезала главврач. — Что еще?

— Да знаете… Слишком много, чтобы вот так сразу вспомнить.

— Через две недели, — повторила Вера Петровна. — И усмехнувшись: — Дать хорошую сигарету? А то вы так свое «Солнышко» и сосете…

— Увы! Уже с год, как нет в магазинах. А у вас что?

А у нее оказались, таллинские — «Ту-104».

— Закурите на улице. Дорогу в гардероб найдете?

Вот как. Выставила. Полный прокол, как говорит Миша Нечитайло. А мне так нужно прояснить один щекотливый вопросик у оберегаемого ею больного! Пустяковый такой вопросик, просто детский: а видел ли он, потерпевший Пузанев, главного инженера Комкова в общежитии ну, скажем, эдак дня за три до аварии? Логически рассуждая, не должен был видеть. Никак не должен. Ибо главный инженер знал совершенно точно, что через день-два командир студенческого отряда сам приедет к нему в Верхнюю Губу заключать договор. Так зачем, спрашивается, главному инженеру нужно было тайком от всех, не на личной машине, а на скором поезде ехать в Город, брать в трамвае билеты… Про билеты Комков, конечно, не подумал. Но откуда он мог предполагать, что через три-четыре дня очутится в морге, а в карманах его костюма будет шарить следователь? М-да… Так что ответил бы мне на такой простой, просто детский вопрос потерпевший Пузанев? «Приезжал уговаривать работать по нарядам». — «Позвольте, но вы ведь уже согласились работать по нарядам раньше! Он же вам писал об этом еще в январе! И вы ответили согласием — я сам читал ваш ответ!» — «Вы правы, товарищ следователь. Я и сам удивился: зачем он приезжал? Так настойчиво убеждал!» М-да… Нелепо. Весьма нелепая поездка главного инженера рудника Комкова за три-четыре дня до смерти…

Пообедал я в кафе. Блинчики с мясом, блинчики с творогом, блинчики с маслом, блинчики просто так… Ладно, отъедаться будем в Шайтанке. Черт побери! Ещё три часа до автобуса. А приедешь — темень, собаки облаивают… Ладно, опередим немножко события. Где же у меня телефон капитана? Ведь точно помню — говорил Миша. Да и звонил я ему даже из ленинского уголка горотдела… Ага! Отлично. Теперь еще хоть одну «двушку» вытрясти из карманов… Есть!

Повезло мне и в третий раз: капитан оказался на месте. И готов был со мной встретиться хоть сейчас. Любезный капитан. Но главное — умный. Вот на это я и рассчитываю.

— Я вас, кажется, вернул с дороги? — кивнул капитан на мой безобразно распухший портфель, здороваясь.

— Да ерунда. Подождет Шайтанка.

— А может, вас отправить с попутным транспортом? — любезно предложил капитан.

— Ну, если это не трудно…

— На сколько у вас со мной беседа? За полчаса управимся?

— Конечно! За десять минут.

— Отлично, — сказал капитан, выглянув в приемную, где за радиопультом сидел дежурный, что-то приказал и вернулся на свое место. — Так о чем у нас разговор?

— Видите ли, товарищ капитан… Анатолий Федорович, — вспомнил я его имя-отчество. — После внимательного изучения фотоснимков аварии…

— Этих? — вытащил капитан из стола мои фотоснимки. То есть не эти, конечно, мои — те в деле… — Извините, Валентин Александрович, я без вашего разрешения попросил с вашей пленки отпечатать мне комплект… Не возражаете? Это ведь и нас касается, госавтоинспекции.

— Ради бога! Хоть по городу развешивайте! Если это для пользы дела.

— Так что вы увидели на этих снимках при внимательном изучении? — вернулся капитан к теме беседы.

— Видите ли, Анатолий Федорович, я далек от мысли обвинять в превышении полномочий ваших сотрудников, как вы помните, я даже обратился к вам с просьбой разрешить младшему лейтенанту Нечитайле выполнять свои обязанности и дальше… Правильно?

— Правильно, — подтвердил капитан.

— Ага. А все-таки, понимаете, у меня все время, как говорится, под сердцем сосал червячок сомнения. Ну вот, представьте себе ситуацию. Идет суд, обвиняемый дает показания и говорит: «Если б не гаишник — разве я б наехал?» Я понимаю, что это всего лишь голословное заявление, что факты говорят совершенно о другом… Но вы понимаете, какое неприятное впечатление может произвести подобное заявление и на суд, и на публику… Нехорошее, верно?

— Верно, — бесстрастно подтвердил капитан.

— Ага. Так вот, я и ломаю голову: как убедить обвиняемого, что он лжет? Что младший лейтенант Нечитайло никак не мог ему помешать, простите, загородить дорогу, потому что…

— Потому что? — повторил за мной капитан без тени улыбки…

Несколько секунд капитан сосредоточенно изучал мою физиономию.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Шофер в этой ситуации автоинспектора видеть не должен был.

— Ага. Именно поэтому вы так долго и не подписывали акт о дорожном происшествии. Именно поэтому вы мне тогда на шоссе и сказали… Помните, что вы мне сказали? «Нечитайло должен быть на его месте. Как остался жив — ума не приложу». Так какое все же у вас осталось впечатление, Анатолий Федорович, от этого дорожного происшествия?

— Что все это значит?

— А это значит, Анатолий Федорович, что обвиняемый шофер Сердюк никак не заслуживает тех десяти лет лишения свободы, которые ему сейчас грозят. Убедительно?

— Нет, — сказал капитан.

— Жаль. Тогда мне придется пригласить вас на очную ставку.

Белесые брови капитана изогнулись в недоумении.

— Ну, может, я выразился не совсем точно…

— С кем вы мне хотите устроить очную ставку? — не вытерпел капитан.

— С главным инженером рудника Комковым, Анатолий Федорович.