Финал доклада — как «по священному писанию»: «Выкиньте, Валентин Александрович, все эти домыслы из головы и занимайтесь делом». Все. Точка. Кругом, шагом марш! В Шайтанку-хулиганку… А с каким темпераментом, с каким ораторским блеском развивал следователь Зайцев свою версию сто четвертой! «Какая блестящая фантазия, — иронически заметил Волошевский. — Есть повод подать рапорт… — «Сто двадцать седьмая[18], Андрей Всеволодович?» Но какую при этом состроил мину Андрей Всеволодович! Удавиться можно. Как же, скандал в «благородном семействе!» Следователь опротестовывает действия своих шефов! «Подумай, Валентин…» — «Подумаю…»

А что дальше? Утренний автобус на Шайтанку уже ушел, следующий будет в пять с минутами… Но приезжать в Шайтанку ночью?! Бр-р… Будешь бродить от избы к избе под лай собак… А все-таки интересно: откуда у Комкова в кармане такие свежие трамвайные билеты? Трамваи, как известно, в Верхней Губе не «ходють», до ближайшей трамвайной остановки нужно два часа ехать на скором поезде… Интересно девки пляшут, как говорил мой друг Телегин! Когда же это он ездил на этом самом скором поезде? Не Иван, конечно, а Комков… На поезде, на поезде, хотя в его распоряжении был отличный красный «Москвич». Ах, красный… Очень заметный? Могли бы заметить, могли… А так — приехал на вокзал, купил билет на одиннадцатичасовой поезд… А сейчас? Без тринадцати одиннадцать. Правда, поезд отходит в одиннадцать с минутами, но… Разве что на такси?

А ноги между тем несли меня по улице Ленина, несли к стеклянному, по последней моде возведенному гастроному, где я в последнее время частенько замечал такой знакомый желто-синий мотоцикл. Как вчера Миша сказал? «Сам месяц назад переехал по женскому делу?..» Вот-вот, сюда он по этому женскому делу и переехал — в стеклянный гастроном-аквариум.

Ноги меня не обманули: мотоцикл был на месте. Я нажал на сигнал, и мотоцикл взревел сипло и обиженно. Нажал снова, и на этот раз из гастронома выскочил младший лейтенант Нечитайло в белой каске с красной каймой.

— Су. . . — взревел он тоже сипло, но не обиженно, а гневно. Однако, увидев, что над его «вороным» издевается не мальчишка, а «сама власть», расплылся в широкой улыбке: — Товарищ следователь! Кого я вижу! Хиба следственным органам нужен Нечитайло!

И ровно через десять минут с секундами младший лейтенант Нечитайло, показав образец скоростного вождения мотоцикла на ледяной дороге и продув меня до печенок, осадил своего «вороного» у самого вокзала.

— Счастливого пути!

— Ты меня не видел! — крикнул я, махая рукой на прощание и едва ворочая замерзшим языком. — Я в Шайтанке!

— В Шайтанку на скором поезде? — изумился Миша, вытаращив глаза. — Так там же рельсов нэма!

Отогрелся я лишь в ресторане: два горячих чая с лимоном, да в нагрузку еще кое-чего… Отогрелся. И стал соображать. Улица Студенческая говорит сама за себя. Это понятно. Номер корпуса и номер комнаты — уточню в два счета. Но вот кого искать по этому адресу? Если Олега Пузанева, командира, то совершенно напрасно, ибо он сейчас «прописан» совсем по другому адресу. А вот если кого другого…

Я раскрыл портфель и вынул список бойцов строительного студенческого отряда, который работал на руднике, то бишь фабрике сухих красок, позапрошлым летом. Тридцать шесть душ вместе с командиром. Кого же искать по этому адресу? По логике вещей в комнате номер неизвестно какой корпуса не то шестого, не то восьмого должен жить или Пузанев, или… Или второе лицо в отряде. А второе лицо в отряде, как я успел установить с помощью начальника рудника, — комиссар. А комиссаром в отряде «Буревестник», по крайней мере в прошлом году, был гражданин Рутько Влиль Н. Коротко, но, к сожалению, не очень ясно. Однако, если учесть, что командир отряда «Буревестник» остался прежний, то почему должен меняться комиссар?

Но я не ошибся. В корпусе номер восемь (все-таки восемь!) по Студенческой 27 (все-таки 27!) действительно живет Рутько Влиль (вахтерша назвала его моим тезкой) по отчеству Николаевич. В комнате номер триста сорок два на третьем этаже.

Без особой надежды застать кого-нибудь: полтретьего — не то обед, не то лекции — я все же поднялся на третий этаж и нашел комнату «342». Постучал и, к своей радости, услышал:

— Толкай дверь, геморройник!

Я толкнул, открыл, вошел и, ослепленный светом из окна, спросил:

— А если бы я был девушка?

Молчание. Такое неприятное, тягостное молчание, когда по всем правилам должен быть лошадиный гогот. Но тут глаза привыкли к встречному свету, и я удивился еще больше: за квадратным столом и на кроватях сидели и полулежали человек пятнадцать. Ничего, вполне приличные парни — парикмахерскую, во всяком случае, посещают не реже одного раза в семестр. Но понять, что они тут делали таким скопом в маленькой четырехместной комнатке, было не просто. То есть, что они делали, я понял сразу — по бутылкам и бутербродам на столе. Но вот почему все такие кислые? Сессию завалили? Так ведь уже конец февраля — давно уже сессия прошла…

— Здравствуйте, ребята. Что это тут у вас? Поминки?

Оказалось, угадал. Но выяснилось это не сразу, а после того как я сказал, что приехал из Верхней Губы. Только тут парни оживились, приняли (кто полулежал на кроватях) более или менее вертикальное положение и забросали меня вопросами, из которых я живо сообразил, что им известно все (о дорожном происшествии на вокзальном шоссе) и что они действительно устроили «спонтанные», как выразился один из хозяев, поминки по главному инженеру рудника, «у которого голова стоила наших двадцати».

Налили и мне. Выпил. Дали бутерброд с колбасой. Съел. И стал рассказывать, как все произошло. По моему рассказу вышло, что взбешенный Сердюк, заметив красный «Москвич», просто-напросто таранил его. В отместку. В пьяном, разумеется, виде.

И тут поднялся галдеж.

— Сволочь! — кричал один из парней. — Я всегда твердил, что надо без посредников!

— Мало ему выписали! — кричал другой. — На кой хрен он нам вообще был нужен!

— Артем — честный мужик! — кричал третий. — Это Сердюк — жулик!

И так далее. А я слушал, кое-что запоминал, сопоставлял… Но вот кто-то из парней заметил мою задумчивую физиономию, рявкнул во всю глотку: «Заткнитесь, геморройники!» — и ткнул в меня пальцем:

— А кто вы такой?

Скрывать, кто я такой, теперь было не только бессмысленно, но даже вредно. Я сказал, кто я такой, и парни мгновенно, все до единого, протрезвели.

— Значит, следователь? — задумчиво сказал парень с узенькими черными усиками и арамисовской — черный треугольничек — бородкой: тот самый, видно, кто так деликатно утихомирил всю эту в дым расстроенную компанию.

— А вы, значит, и есть комиссар отряда Рутько? — в свою очередь подтвердил догадку я.

Рутько провел ладонью по потному лбу и вытащил откуда-то из-под кровати гитару, сплошь залепленную красотками.

— Вы не торопитесь? — спросил он.

— Нет, пока не тороплюсь.

— Тогда мы споем. Можно?

— Пожалуйста.

Рутько настроил гитару, поискал на струнах нужный мотив…

— Артем очень любил эту песню, — сказал и запел вполголоса:

Ребята подхватили нестройно — каждый сам по себе, а вернее — про себя:

— Обещали Артему спеть эту песню на свадьбе, — сказал Рутько, закончив последний куплет. — Не пришлось… Так что вас еще интересует? Все уж, по-моему, знаете.

— Хотелось бы, ребята, — расстегнул я свой портфель и достал из него комковские бумаги, — с вашей помощью разобраться вот в этой двойной бухгалтерии. В папках главного инженера рудника я обнаружил странную ведомость. Насколько понимаю, эту платежную ведомость в глаза не видел ни один бухгалтер.

Я пустил ведомость по кругу. Ведомость по рукам дошла до Рутько и вернулась назад.

— Я составлял, — сказал Рутько. — Вы же знаете, что я.

— Да, — согласился я. — Догадывался. У Пузанева другой почерк.

— Пузанев был против этих ведомостей! — выкрикнул кто-то сзади, и Рутько шикнул:

— Ша! Не тебя спрашивают.

— Так сколько же вы денег выплатили по этим липовым ведомостям?

— Почему липовым? — удивился, однако без особого правдоподобия, комиссар.

— А вы удерживали подоходный налог? И сдавали его в Госбанк?

Рутько скривил губы — усики изогнулись презрительно:

— А мы что, бухгалтеры?

— Вот именно. Какое вы вообще имели право платить зарплату пенсионерам? Вы что, нанимали их?

— А мы, по-вашему, должны были прикарманить их труд? Старики работали наравне с нами. Мы студенты, а не кулаки. Нам не нужны деньги, заработанные стариками.

— Да и не зарплата это! — опять выкрикнул кто-то из-за спины комиссара тонким голоском. — Это наша премия.

— Премия? А вы что, имеете право платить премии?

— Давайте разбираться по порядку, — предложил комиссар, засовывая гитару под кровать.

— Давайте, — охотно согласился я, вытаскивая из пачки бумаг копию их первого договора — на строительство цеха охры. — Начнем с этого документа?

Лишь вечером мы наконец разобрались во всех тонкостях студенческой «двойной бухгалтерии». Но во всех ли? У меня было такое чувство, что чем больше мы разбираемся, тем больше запутываемся. Но одно я все же понял твердо: строительный студенческий отряд — это коммуна, где все держится на честном слове. На честном отношении к труду, на честном отношении друг к другу, на честном отношении к отрядным деньгам. И никакими ревизиями их бухгалтерию проверить невозможно: все на доверии. Все на честности.

— Эх, ребята! Спустить бы вам штаны да выпороть примерно за вашу «двойную бухгалтерию». Как же вы не понимали, что нельзя этого делать! Это же, не прикидывайтесь только простачками-дурачками, никакая и не премия, и не подарки… Не имели вы права распоряжаться этими деньгами! Ведь правильно же рассудили: не ваши, не вашим трудом заработаны эти деньги…

— Вот мы их и вернули! — задорно выкрикнул кто-то из-за спины комиссара.

— А это кто там прячется? — под жиденький смех студентов отодвинул я Рутько в сторону. Отодвинул и… — Девушка?

— Это наша повариха, — объяснил комиссар. — А что касается вашего замечания о чужих деньгах… Объект-то наш! Мы по договору должны были построить весь цех сами — так было записано в договоре. А когда пришли пенсионеры… Что, гнать их? Мы все делали по уставу.

— Да-а… Ваш устав. Вот где мне ваш устав, — похлопал я себя по шее. — Наделали делов…

Еще часа два ушло на писанину. Протоколы получились огромными — все бланки, запасенные на Шайтанку, извел. Да еще заявление всем «гамузом» подписали: заверили, что действовали строго по уставу студенческих строительных отрядов и что все «чужие» деньги, все одиннадцать тысяч, которые причитались местным жителям за работу на субботниках, были выделены из отрядной кассы на подарки пенсионерам. На отрядных собраниях.

Уже прощаясь, еще раз подробно расспросили о состоянии здоровья своего командира, передали приветы и вручили хозяйственную сумку, набитую бутылками и банками.

— Это соки, — храбро заявила повариха. — Пусть пьет, ему это нужно. А на следующей неделе приедем к нему сами. Передадите?

— Передам, — усмехнулся я — как тут откажешься?

И вышел из общежития в девять.

Дул холодный, пронизывающий ветер, по тротуарам мело грязный снег, обрывки бумаг и еще какой-то мусор… Неуютно, неприятно в этот поздний час на городских улицах. Сколько я не был в Городе? Три года… Вечность. Все три года, выбираясь в отпуск, объезжал Город по обводному шоссе, на автобусе. Прямо в аэропорт. Глупо, разумеется. Разве самого себя объедешь? А трамвай все тот же — рижский. Рижская «пятерка»… Сколько же в моем распоряжении? Два часа с хвостиком. Сорок минут туда, сорок — обратно… Глупо? Конечно, глупо. Но как часто глупость оказывается гораздо умнее самых умных, самых обдуманных поступков. Может, и не умнее, но уж человечнее — точно. И уговорив себя таким образом, я сел в рижскую «пятерку».

Странно, но я не узнавал ни улицы, ни домов. Только уж подходя к ее дому… Ее дом. А если сейчас встречу? «Галочка? Здравствуй, Галочка. Как ты живешь? Ты не узнаешь меня? А когда-то я тебе рассказывал… Не помнишь? Эксиква парте аэстатис…»

Ворота. Чуть-чуть подними голову и ты увидишь два окна, задернутые шторами, а по шторам медленно, в такт тягучему аргентинскому танго, движутся пары… И я поднял чуть-чуть голову, и увидел, что никаких окон нет. То есть окна были, но чернота в них, пустота. Зачем я приехал сюда? Глупо. Стыдно…

Как там пели студенты? «Клен ты мой опавший…» Зря отказался от второго стакана. Помянул бы грешного раба божьего Артема, глядишь, и собственной душе стало бы полегче. А где теперь найдешь этот второй стакан вина? В ресторане. Но нет, только не в ресторане. «Клен ты мой опавший…» И лезут, лезут в голову всякие мысли… Мысли? «Здравствуй, Галочка. Ты приехала?» — «Нет, это не я. Я сижу и долблю в читалке истмат…» М-да… «Клен ты мой опавший…» «Странный ты человек, Валька. Как матрешка. Только каждый раз другого цвета. Раскроешь тебя, а внутри ты совсем другой. Еще раз раскроешь, а ты опять другой… Так какой ты на самом деле?..»

В ночном поезде всегда, помню, полупусто. Галочка так любила возвращаться из Города этим поездом. Только вагоны тогда были другие — обыкновенные. Галочка устроится у меня на плече, вздохнет так сладко… А теперь вагоны с креслами, как в самолете. Тепло, уютно… Выть хочется.

Так я и не уснул до самой Губы. А потом еще долго сидел в зале ожидания — никак не мог сообразить: куда идти? И ключ от квартиры в кармане, и дом в двух шагах от вокзала, а идти некуда…

Не валяй дурака, возьми себя в руки. Вот твой портфель с тридцатистраничным протоколом, вот сумка с соками, бери все и топай куда надо. Где тебе рады, где тепло, уютно… Жаль, нет в нашем губинском вокзале ночного ресторана.

Дверь я открыл тихо-тихо. И разделся бесшумно, и разулся беззвучно… Все равно услышала.

— Кто там?

Голос испуганный… Еще примет за вора.

— Это я, Маша. Вернулся. Ты спи, спи…

Пришла. Улыбается:

— Есть хочешь?

Не дождалась ответа и снова спросила, все еще улыбаясь:

— Из Шайтанки вернулся?

Ее улыбка меня и добила. Такая улыбка… Как пытка.

— Нет, Маша. Из Города. Три года терпел, терпел… А вот сегодня не выдержал. Поехал. Глупо, правда? Ходил под окнами, ждал… Глупо, правда? Разве догонишь поезд, когда он ушел три года назад? А потом на вокзале сидел — на нашем, губинском.

— Зачем сидел? — сказала Маша, все еще улыбаясь, но улыбка ее поблекла, потускнела…

— Понимаешь, Маша, напрасно я переехал к вам. Знаешь, что о нас с тобой говорят в прокуратуре? А может, и в твоей школе говорят то же самое… А зачем все это? Ничего ведь не изменишь. Это белье можно с себя снять да выстирать. А самого-то себя не выстираешь! Ну и ходил бы как есть… Зачем вот притащился среди ночи? Сидел бы на вокзале — там мое законное место. Знаешь, мне всегда казалось, что вокзал — это что-то вроде пустой мусорной корзинки. Вот там мне и место…

— Какой ты… — с укором сказала Маша. — Я ведь тебе сказала: привози Галочку, живите, пожалуйста…

— Ты меня, Маша, не поняла. Не в Галочке дело. Во мне самом дело. Вот скажи: на кой черт я потащился смотреть на ее окна? На мертвые, темные окна… А потом пришел к тебе. Я как матрешка: вчера — одна, сегодня — другая. Обе матрешки похожи друг на друга и обе пустые. Пустые, Маша! Мало того что деревянные, так еще и пустые. А зачем я тебе нужен такой — деревянный и пустой?

— Какой ты!.. — сказала, зажимая себе рот руками, Маша. А закончила совсем как Галочка: — Дурак.

И заплакала. А заплакав — убежала.