Ночь я почти не спал. Добило меня письмо Артема Комкова матери. Теперь, когда я твердо знал (впрочем, почему твердо? Одни версии!), что произошло за мгновение до аварии, уже более смело мог разматывать цепочку событий дальше. В прошлое. Я уже более или менее точно знал, как провел Комков утро в день гибели, как провел ночь накануне, знал о праздничном ужине перед этим, и вот я дошел до того момента (это, очевидно, было где-то между шестью и семью), когда Комков поцеловал жену, нашептал ей на ухо кучу таких нежностей, от которых она зарделась, и послал готовить стол. Он ждал гостя. Очень важного гостя.

Комков хотел немного побыть в одиночестве — чтобы собраться с мыслями. Все продумать — до последнего слова. Ему предстоял нелегкий разговор, который во что бы то ни стало должен закончиться в его пользу. Так, как он хотел. Он не любил проигрывать, но также знал, что победа достается только ценой тщательного расчета и анализа всех возможных вариантов. И был глубоко убежден, что победа достается только тем, кто умеет исключить все случайности. Поэтому, чтобы продумать и исключить все случайности, чтобы любой ценой избежать поражения, он и сказал жене, что должен написать письмо матери. Это Тасю несколько удивило — он свои письма матери всегда писал на открытках и в двух-трех предложениях: жив, здоров, работаю. А тут — целое письмо! Самое удивительное, что он письмо все же написал, хотя думал в это время совсем о другом… Но не ошибаюсь ли я? Проверим.

«Дорогая мама! Пишет тебе твой непутевый сын, у которого сегодня такой большой и радостный день. Мама, я женился.

Ты, конечно, опять мне не поверишь. Ты никогда мне не верила, что бы я тебе ни сказал. Ты не верила мне в главном: что я из породы победителей. Что я из породы тех, кто добивается в жизни всего, что наметит. Ты и сейчас не веришь: правда ли, что я решил связать свою судьбу, свою жизнь с девушкой, у которой разве только и есть что милая мордашка? Но в том-то и суть, что большего мне и не надо. Все остальное, что мне нужно, что нужно для моей жены, — я в ней сделаю сам. Я разовью ее, как личность, в таком направлении, чтобы она не вызывала во мне никаких протестов. У нас с ней должен быть идеальный брак — другого мне не нужно. И вот увидишь, она будет самой счастливой женщиной на земле.

Тут суть вот в чем: она в меня верит. Я уж не говорю о том, что любит, — это дело второе. Главное, что верит. Верит, что она мне нужна — это так и есть, верит, что мы с ней не проживем ни одного дня впустую — все правильно! Я ее знаю, как самого себя, — в этом залог нашего счастья. И ты, мама, еще будешь гордиться, что я — твой сын. Вот увидишь. На мой век хватит великих дел, а за мелочь не стоит и браться. Одни летают в космос, а для других есть не менее великие дела на земле. Надо только уметь увидеть и найти эти дела. Самое главное — никогда не забывать, что жизнь покоряется только храбрым. Храбрые всегда побеждают — вот в чем смысл жизни.

Не скучай, мама. Летом мы приедем к тебе вдвоем с Тасей, и ты сама убедишься, что у меня — идеальная подруга жизни. Ты убедишься, что твой сын — победитель. Артем».

Сошлось? Да как сказать… Однако если учесть, что мать этого «победителя» до сих пор получала от него только поздравительные открытки… Самоутверждение? Пожалуй. Ему нужно было на бумаге закрепить мысли, которые должны были укрепить дух в предстоящем разговоре… «На мой век хватит великих дел…» Да-а… Вот уж никогда не предполагал, что в нашей тихой, патриархальной Губе живут Александры Македонские… Тихо живут, незаметно, а между тем вершат великие дела!.. Как сказал Архимед? «Батя на Артема Владимировича молится: министром, говорит, будет!» Но плотник Трегубов — ладно. Ему, может, и немного надо, чтобы увидеть перед собой икону. Так ведь и Степанов на этого «победителя» молился не меньше! А это уже кое-что значит…

Несколько раз в комнату заглядывала Маша. Постоит у двери, подождет — не оторвусь ли я от папки с бумагами? И снова уходит — тихо, не мешая. Умница ты, Маша, какая ты умница, Маша… Но в последний раз все же не выдержала:

— Ты что, всю ночь решил просидеть над бумагами? А завтра с утра в командировку?

И я все понял. Поулыбался глупо, посмотрел на часы: — «Ого! Полтретьего!..», выбрался из-за стола, размял круговыми движениями локтей грудь и затекшую шею, еще поулыбался, как идиот, и наигранно-фальшиво-бодрым тоном спросил:

— Правильно. Режим надо соблюдать всегда. В любой обстановке. Спать приказано?

Маша усмехнулась уголками губ — чуть-чуть презрительно.

— Будет сделано, товарищ Маша! Спать так спать.

— Ты собрал вещи? — спросила Маша.

— А, вещи! Пара рубашек в портфель, пара носков… Какие у меня вещи, Маша?

— Ну ладно, раз так, — согласилась она. Помолчала и добавила тише: — Так ты будешь спать?

— Конечно! Завтра в девять на службу, рапорт начальству, а потом… В Шайтанку!

Маша еще постояла немного… Сегодня тени и румяна наложила на лицо мягче, незаметней, да и красная лента на месте… Почему она не красится днем? Сашки стесняется?

— Так ты будешь спать? — еще раз совсем тихим, упавшим голосом спросила Маша, бросила на меня быстрый взгляд, увидела мою идиотскую улыбку, вспыхнула, повернулась и ушла. И утром, видимо в наказание, меня не разбудила.

Минут пять я лежал, глядя в серый, едва высветленный февральским пасмурным рассветом потолок, и приводил в порядок растрепанные мысли. И через пять минут пришел к неутешительному выводу, что идти к прокурору мне пока не с чем — одни версии, сплошная фантастика, как говорит в таких случаях Волошевский. Значит, Шайтанка? Выходит, так.

Собрав рубашки и носки, набив портфель до безобразно-пузатого вида бумагами из комковских папок, я пересчитал деньги, отложил на Шайтанку, а остальное положил вместе с запиской на стол:

«Извини, Маша, я — дурак. Вернусь через две недели».

Автобус на Шайтанку отходит от рынка. Об этом я помнил. Однако раз вылез у заводоуправления — надо случай использовать. Правильно, товарищ Зайцев?

Вошел в подъезд, поднялся по деревянной, старинной лестнице и задрал голову, ибо «Указатель служебных помещений управления Верхнегубинского металлургического комбината» (все же комбината?) висел на стене довольно высоко. Кто же может помочь? В котором из этих «служебных помещений» мне можно найти квалифицированного консультанта по этой самой фабрике, что так манила и так пугала ее главного инженера? «Главный бухгалтер», «Планово-экономический отдел», «Зам. главного инженера», «Главный экономист»… Ага, вот он-то мне и нужен. Двадцать вторая комната? Отлично.

Двадцать вторая комната оказалась на первом этаже — в коридорчике-тупичке направо. Просто дверь — без «предбанника» и секретарши. Но тем не менее — «Главный экономист».

— Ба! — поднялся мне навстречу из-за стола весьма знакомый человек: отлично выглаженный темно-серый костюм, белоснежные манжеты, огромные янтарные запонки, узкое, гладко выбритое и, совершенно очевидно, надушенное лицо… — Опять по несчастному случаю? — сочувствующе улыбаясь, пожал он мне руку.

— Ба! — не очень обрадовался я. — Владимир Владимирович! Но вы ведь на профсоюзном фронте?

— Был, дорогой товарищ следователь… Простите, ваше имя-отчество? Я, к сожалению, не обладаю такой феноменальной памятью, как вы…

Помог раздеться, усадил в модное, вальяжное кресло, предложил закурить, чиркнул зажигалкой… Очаровательный человек! И чего это мы с ним раньше цапались?

— Значит, Владимир Владимирович, вы теперь главный экономист? А по какому случаю?

— По несчастному. — Островников рассмеялся. — Я ведь, Валентин Александрович, по образованию экономист. А в профком меня выбрали… — Он хмыкнул — не мог найти нужного слова. — Выбрали совсем неожиданно.

— И, вкусив прелесть обязанностей «зама» по несчастным случаям, — подхватил я его несколько игривый тон, — вы быстренько вспомнили о своей основной профессии?

— А вы знаете, кто мне помог в этом?

— Конечно, я. Частное определение суда по делу инженера Зорянкина произвело впечатление разорвавшейся бомбы, и вы моментально заявили о личной контузии. Это хотели сказать?

— Ха-ха-ха… А вы, выходит, еще не потеряли прежнего чувства юмора? Странно, на такой работе и не растерять…

— А вы, выходит, отвечая за несчастные случаи, не растеряли свои экономические знания?

— Что вы! Просто времена другие. Экономическая реформа, материальное стимулирование…

— Рентабельность, прибыль… Кстати, Владимир Владимирович, входя в заводоуправление, я прочел, что вы являетесь главным экономистом комбината?

— О! Это старая вывеска. Пора давно уже сменить.

— Вот как? Но рудник-то пока функционирует?

— Да как вам сказать… Формально рудника нет уже больше года.

— А фактически под видом рудника процветает фабрика сухих красок?

— Хм… — улыбнулся Островников. — А вы неплохо информированы о внутреннем положении завода.

— Все-таки завода?

— Завода, дорогой Валентин Александрович, завода.

— А фабрика красок?

— Цех ширпотреба, Валентин Александрович. Два участка: тридцать рабочих на одном и пятьдесят с хвостиком на другом.

— Участки, дающие заводу прибыль около миллиона рублей? Сущий пустяк, Владимир Владимирович, верно?

Островников озадаченно поглядел на меня, хмыкнул… Но все еще улыбался.

— Да что-то… так, с полмиллиона, видимо, будет.

— Да что вы! — удивился я. — А по моим сведениям — так все восемьсот семнадцать тысяч с хвостиком. Неужели меня неправильно информировали?

Островников слегка покраснел.

— Хм… Возможно. Я хоть и экономист, но так помнить все цифры…

— М-да? Но почему у нас с вами такая разная информация о рентабельности фабри… простите, деятельности цеха ширпотреба?

— Да как вам сказать…

— А можно мне сказать?

— Ради бога!

— Если бы я был на вашем месте, Владимир Владимирович, у меня бы, возможно, сорвалась с языка та же цифра — полмиллиона. Я вас понимаю: неуютно как-то чувствуешь себя, когда вся рентабельность такого огромного комбината… простите, завода, как Верхнегубинский, держится на производстве какого-то чепухового цеха ширпотреба… Еще три года назад, если мне не изменяет память, комбинат получал от государства дотацию для покрытия убытков что-то около восьмисот тысяч рублей. И вдруг выясняется, что Верхнегубинский завод, перейдя на новые экономические условия, чуть ли не мгновенно из «планово-убыточных» предприятий перешел в рентабельные, доходные! Причем самое удивительное (для руководителей треста Уралчермет прежде всего), что для такого поистине волшебного превращения Верхнегубинский завод не потребовал ни копейки на модернизацию, на реконструкцию основного оборудования! Чем не чудо, Владимир Владимирович?

С лица Островникова игривая улыбка сбежала окончательно. Он вздохнул, обогнул стол и сел на край — прямо на бумаги.

— С вами, Валентин Александрович, опасно иметь дело. У вас такая феноменальная память! Вы помните мою лекцию?

Ах, вот кто нам читал лекцию об экономической реформе! Все правильно: лекцию читал экономист Островников. Только одет был иначе — попроще, да и прическа была другой.

— Помню.

— Тогда чем вы недовольны, Валентин Александрович? — театральным жестом развел руками Островников. — Или готовите новый суд?

— Готовлю.

— А в чем наше несчастье на этот раз?

— А может, счастье? Никак не мог понять: почему директор так легко примирился с отказом Степанова выполнять его приказ о ликвидации рудника? Но вы правы, я ведь в самом деле хорошо помню вашу лекцию, Владимир Владимирович: «Теперь, при новых экономических условиях предприятий главным движущим рычагом становится прибыль…» Какое имеет значение, каким она способом добыта, не так ли? А, кстати, Владимир Владимирович, новые экономические условия, на которые завод перешел в прошлом году, предусматривают в случае рентабельности предприятия большие премии?

— Ну, не очень большие…

— Но все же около трети оклада? И все из этого самого «красильного» миллиона?

Островников сполз со стола. Вынул портсигар, зажигалку, закурил, протянул портсигар мне…

— А ведь вы, Владимир Владимирович, раньше не курили.

— Еще раз поражаюсь вашей памяти, — выдохнул колечко дыма Островников. — Я бросал курить.

— Но не хватило силы воли. Да и как тут устоишь перед соблазном? Деньги эти дельцы… Грубовато? Могу применить термин, который предложил сам начальник рудника: «советские предприниматели». Так лучше? Тоже плохо? Тоже режет слух? Ну ладно. Есть привычный термин: руководители. Так вот, возвращаясь к мысли о «советском предпринимательстве»: денег от дирекции комбината руководители рудника не требовали, уголовщины, судя по актам ревизии, не разводили… А миллион заводу обеспечили?

Островников поморщился:

— Так чем же все-таки мы обязаны вашему визиту?

— А разве вы не знаете, чем закончилась ваша «моральная поддержка» степановского «колхозного самстроя»?

— Не подозреваю.

Прямо смотрит в глаза. Честный взгляд. Неужели так глуп? Что-то не верится.

— Один мертвый и двое тяжелораненых, Владимир Владимирович.

— Вы имеете в виду дорожное происшествие на вокзальном шоссе?

— Я имею в виду финал «колхозного самстроя», Владимир Владимирович.

Несколько секунд он размышлял. Спокойно размышлял — без тени волнения. А потом сказал:

— Во-первых, я не вижу никаких оснований привязывать случайную аварию…

— Случайную? Вы убеждены, что это дело случая?

Но Островников опять игнорировал мою реплику.

— А во-вторых, — продолжал он ровным голосом, — хоть я и не очень хорошо осведомлен о правах прокуратуры, но думаю, что такие серьезные обвинения должны быть все же обоснованы фактами…

— Вы правы.

Он внимательно посмотрел на меня. И взгляд его говорил: «Блефуешь, дорогой товарищ следователь? Нет ведь у тебя никаких фактов. А если бы даже и были…»

— По-моему, — продолжал Островников менторским тоном, — вы взялись доказать недоказуемое. Прокуратура стоит на страже буквы закона. Не так ли? А закон, даже поддерживая Степанова материально, как я понимаю, мы не нарушили.

— И тем не менее…

— Простите, я не закончил. Но кроме буквы закона есть еще и дух закона. Не так ли? Так вот, в данном случае, если мы не нарушали даже буквы закона — это в конце концов дело дирекции, как и в какие сроки осуществлять демонтаж шахт и карьерного оборудования, то вы, насколько я понимаю, пытаетесь идти против самого духа закона!

— Против духа предпринимательства, вы хотите сказать?

— Я под духом закона, — еще более повышая голос, повторил Островников, — подразумеваю решения партии и правительства о переводе промышленности на новые экономические условия работы.

Несколько мгновений мы в упор смотрели друг на друга. Ну и… Каков! Против самого духа закона…

— И тем не менее, — продолжал Островников, — вы считаете себя правым.

— Да, я обязан считать себя правым, ибо представляю интересы государства.

Островников поморщился:

— Государство — это завод. А завод в данном случае…

— От степановского предпринимательства только выиграл? Это вы хотели сказать? Тогда почему производство красок не было освоено нормальным, законным путем? Не верили в степановскую затею? Пусть рискнет, но собственной головой?

Расстались мы холодно. Правда, пожали друг другу руки, закурили на прощание даже из одного портсигара, но последний его вопрос — «И вы надеетесь доказать, что дух закона нарушили все же мы, а не вы?» — я оставил без ответа. Сделал вид, что не расслышал. Бестактно? На такое хамство с этим духом закона нужно отвечать не бестактностью, а… По-извозчичьи.

Ладно. Кое-что я все же выяснил. С одним свидетелем разобрался. Только дойдет ли дело до суда… То есть нужен ли будет суду такой высокоэрудированный свидетель, как главный экономист завода… Ну и!.. Кто следующий? Комков Артем Владимирович… Тоже Владимирович. «На мой век хватит великих дел, а за мелочь не стоит браться…» Да, фабрика красок — это, брат ситный, не мелочь. Миллиончик на поддержание реноме… Виноват, рентабельности. Что такое «Москвич» по сравнению с этим миллиончиком? Ерунда, мелочь! Четыре тысячи девятьсот пятьдесят рублей с копейками… А зарплату он, между прочим, получал всего сто шестьдесят рубликов в месяц. Если допустить такой фантастический сюжет, что все эти два года он питался святым духом, то и то… Три тысячи восемьсот сорок. Три четверти «Москвича». Занял? «Н-нет…» — ответила супруга. А она-то это должна знать точно.

В морг меня долго не пускали. Давил, давил на кнопку звонка… Потом сообразил, вернулся к больнице и выяснил, что в морге живых нет. Но патологоанатома мне все же нашли.

— Хоронить будете? — деловито осведомился патологоанатом, несколько самоуверенный — как все хирурги, несколько толстоват — как все эпикурейцы, и несколько развязный — как все юные циники.

— С чего вы взяли, что его должна хоронить прокуратура? — в полном недоумении воззрился я на него.

— Так судебный же труп… Тогда хоть разрешение на похороны дайте! Сколько ему у нас киснуть?

Да он ко всему прочему еще и бюрократ!

— Какое еще разрешение вам надо? — разозлился я. — Письменное? Это вы должны были дать письменное заключение нам, а не тянуть резину три дня!

— А что там писать… — слегка, самую малость, смутился патологоанатом. — Типичный случай. Посмотрите.

Он открыл дверь, включил свет, вторую дверь толкнул носком модного ботинка, снова включил свет…

— Вот, — подошел он к цинковому ящику, заполненному льдом, и откинул клеенку. — Грудную клетку я зашил.

— Меня интересует не грудная клетка, а его карманы, — перебил его я раздраженно — все он знает наперед! И зачем я пришел сюда и что мне нужно обязательно поглядеть на труп…

— А! — сказал патологоанатом несколько разочарованно. — Это можно. Рядом. — И подняв клеенку: — Какой, однако, римский профиль! Вы обратили внимание?

Я обратил. Лицо Комкова, отмытое от крови, было покойно и торжественно. Да, я его видел — живым видел, на Нагорной. Теперь отчетливо вспомнил: такое властное, жесткое лицо в таком молодом возрасте…

— Мой возраст, — прицокнул языком патологоанатом, — а уже главный инженер рудника, персональная ставка, личная машина… Это надо уметь так жить! Колоритная личность.

Насчет персональной ставки он загнул, а в остальном все правильно: жить Комков, видимо, умел. Как он там писал матери? «Жизнь покоряется только храбрым…»

Мы прошли в соседнюю комнату — что-то вроде ординаторской, и он открыл один из белых шкафчиков:

— Вот. А разве на месте милиция не осматривала?

— Осматривала.

— А-а…

Я обшарил все карманы: два трамвайных билета, носовой платок, шариковая ручка, три канцелярских скрепки… Все. Нет, не все. Из нагрудного кармана я извлек клочок затертой бумажки. Давно, видно, в кармашке — весь в лохмотьях. Но прочесть кое-что можно: «Студенч… 27, корп. 6…» Впрочем, может быть, и не «6», а «8». И не «27», а «24». Но не это важно. Если сопоставить их с трамвайными билетами… А ведь за последние два месяца, судя по табелю, главный инженер Комков никуда в командировку не ездил. И вообще, судя по рассказам Степанова, из Верхней Губы не выезжал. А билеты-то довольно свежие…

— Нашли что-нибудь интересное?

— Нет. Ерунда. Спасибо за помощь.

Я протянул руку. Но он, улыбаясь, спрятал руки за спину.

— Я прикасался к трупу, — сказал он.

— А! Это не беда…

Так что я скажу прокурору? «Опять фантазируете, Валентин Александрович? Так хорошо, отлично, можно сказать, провели следствие и сами перечеркиваете свой труд? О каком вы ложном пути говорите? Вот сейчас действительно становитесь на ложный путь. Надо идти от фактов, а не от фантазии. Ваша версия, конечно, очень любопытна, но в чем вы видите вновь открывшиеся обстоятельства, чтобы возвращать дело на доследование? Выкиньте, Валентин Александрович, ваши версии из головы и езжайте заниматься делом в Шайтанку…»

И все же я решил рискнуть.

В приемной за столиком напротив секретарши сидел Волошевский. Он любит иногда посидеть здесь, перекинуться словечком с посетителями… Демократия!

— Вот так да! — удивился он. — Уже из Шайтанки?

Я отмолчался. Постоял перед ним, соображая, с чего начать разговор с прокурором, и спросил:

— Можно к самому?

Волошевский развел руками, встал и прошел вслед за мной в кабинет прокурора.

— Здравствуйте, Виктор Михайлович, — поздоровался я с озадаченным Бурковым. — Я пришел просить вас отменить мне командировку в Шайтанку.

— Что так? — спросил прокурор удивленно — невыполнение приказа, господа присяжные!

— Я, Виктор Михайлович, неправильно квалифицировал состав преступления по дорожному происшествию.

— Почему неправильно? — еще больше удивился прокурор. — Я только что ознакомился с делом. Все правильно: двести одиннадцатая статья…

— Сто четвертая[16], Виктор Михайлович. Возможно, сто третья[17].

— Да ну! — услышал я сзади себя голос Волошевского. — Так уж и убийство?