А утром Маша явилась в своем обычном виде — без румян и теней. Только красная лента напоминала о вчерашнем. Правда, теперь она стягивала волосы не у затылка, а у лба. И так лента, конечно, была больше к месту. Эх, Маша, Маша…

— Здравствуй, Валя. Сашка уже собрался в школу…

— Понятно, — проснулся я окончательно. — Сейчас встану.

— Я ему запретила идти в твоей шапке, — продолжала она, начиная волноваться и глотать окончания слов. — У него есть своя.

— А он ходить в ней не хочет.

— Да, — подтвердила Маша. — Прикажи ему надеть свою.

— Но как я могу приказать? — взмолился я.

— Я не могу допустить, чтобы ты ходил в старой шапке, — еще больше заволновалась Маша, и я с трудом понял ее.

Но все же понял. А Маша повернулась и крикнула:

— Сашка!

Сашка появился тотчас — видно, стоял за дверью. Насупленный, вихрастый и двумя руками прижимает к груди мою шапку.

— Сашок, — сказал я как можно мягче. — Понимаешь, какая штука: мама-то права. Я ведь следователь, понимаешь? И вдруг появлюсь на улице в чужой шапке? Украл, скажут, — понимаешь?

— Следователи не крадут, — ответил Сашка.

— Хм… Это так. Но мама все же права!

— Ты вчера весь день ходил в моей шапке, — напомнил мне Сашка, и я вынужден был беспомощно развести руками: что верно, то верно. Ага, вот почему Нечитайло бросал на меня такие косые взгляды!

— У обвинения аргументы исчерпаны. Отпусти его, Маша.

Маша заколебалась. Я ее понимал: глупо, разумеется, ходить по городу в шапке, у которой от меха остался один смех. Но что поделаешь! Если я, скажем, пойду и куплю себе новую шапку, Сашка так разобидится… Нет, это тоже не выход.

— Отпусти, Маша, — попросил я. — Мы потом с ним договоримся.

Они ушли вместе. В одну школу. Только Сашка в первый класс, а Маша — в третий. Или она уже ведет четвертый? Вот память!

На столе меня ждал царский завтрак: жареная колбаса с капустой, оладьи, кофе… Бог мои, за что все это? Калиф на час…

Но не паясничай. Ешь и радуйся, что тебя здесь любят. И отплати тем же. В конце концов, если и есть что на свете, стоящее благодарности, так это Машина забота о тебе, чурбан. Но как она вчера нарядилась! Есть все же что-то такое в женщинах, что, очевидно, сильнее их самих. Ведь видел же, каких усилий ей стоило прийти ко мне в этом импортном халате, губы даже покусывала от страха, что произведет смешное впечатление. А все равно пришла и показалась: идет? И ведь идет — вот что интересно. Как будто впервые увидел Машу — даже при Иване не помню такой… Загадочной, что ли? И особенно красная лента… Странно. Шелковая полоска, пустяк, можно сказать, а Маша совсем другая. И взгляд какой-то другой стал… К себе прислушивается Маша? Да, наверное, в себя заглядывает: что это там, внутри Маши, творится? И вдруг блеснет подведенными тушью глазами (а сегодня чуть-чуть, но все же подтенилась?) в мою сторону — как лучом фонарика… Ай да Маша! Наша Маша стала краше… А, черт! Стихами заговорил.

И стал я «закруглять» дорожное происшествие: допросы, допросы… Но однажды пришел и вижу: на моем столе записка — от самого прокурора:

«Валентин Александрович! Убедительная к вам просьба: сдайте, пожалуйста, дело по дорожному происшествию как можно быстрее. Командировку в Шайтанку я вам подписал — возьмите, пожалуйста, документы у Андрея Всеволодовича. Бурков».

Такие вежливые приказы может, видимо, писать один Бурков. Но от этого они не становятся легче — знаю по опыту.

Я разыскал в приемной курьершу, попросил принести из лаборатории мою фотопленку и снимки столкнувшихся машин, затем позвонил в морг, патологоанатому, и затребовал акт о причине смерти Комкова… А акт, разумеется, не готов. И тем не менее я сел писать обвинительное заключение. Материалов набралось уже довольно много — Волошевский прав, можно смело сдавать в суд. Дело настолько убедительное, что… И все-таки ни черта не ясно. «Все смешалось в доме Облонских»: хозяйка, квартирант — зять, убийца — тесть… Кто же все-таки этот Комков? И я снова стал изучать бумаги бывшего главного инженера рудника. Но ничего, кроме истории превращения рудника в фабрику сухих красок, не нашел. За этим делом меня и застал Степанов — глава загадочного предприятия, где, как он выражается, все «не того»: и штаты, и финансы…

Степанов быстро подкатился ко мне, поздоровался за руку, откатился назад, к двери, в одно мгновение разделся, пригладил русые вихры на макушке, которые, как большинство лысеющих мужчин, не исключая и «пома» Волошевского, зачесывают не вдоль, а поперек, маскируя проплешину, потом снова подкатился к моему однотумбовому столу и деловито осведомился:

— Изучаете? Интересно, интересно, что скажет по этому поводу прокуратура…

— Что вы мне все время говорите загадками? — разозлился я. — В чем вы видите криминал — в этих документах?

— А вы? — быстро, вопросом на вопрос, ответил Степанов.

— Я не вижу. Акты ревизии утверждают, что на фабрике все нормально, а вы чего-то боитесь. Да не только вы. Как я выяснил, ваш главный инженер тоже как огня боялся фабрики!

— Бывший главный, — вздохнул Вениамин Вениаминович. — Бывший, дорогой товарищ следователь. Это была такая голова!.. Крупного масштаба голова. Что я без него буду делать? Завалю все, ей-богу, завалю.

Вытащил из кармана брюк огромный и довольно грязный платок и шумно высморкался. Он вообще вел себя в следовательской как дома — просто на удивление непосредственный человек! Я едва сдерживал улыбку, наблюдая, как он бурно и живо реагирует на мои слова — все так естественно, безыскусственно, а вместе с тем все фальшиво. Так бывает, когда актер уж слишком хочет добиться на сцене реализма.

— Ну ладно, товарищ Степанов, — заставил я его сесть. — Давайте решать ваш кроссворд.

— Давайте, — живо согласился — причем весьма заинтересованно, вот что странно! — мой гость. — Прокуратуре мы должны доверять целиком и полностью. Все, что знаю, — вам. Готов. Спрашивайте.

И я начал спрашивать. Вытаскивал один документ за другим — все по возможности предварительно разложил по датам, а Степанов комментировал.

— Что значит закрыть три карьера и шесть шахт? — возмущенно подскочил на стуле Степанов — я в это время в который уж раз перечитывал приказ о ликвидации рудника Верхнегубинского комбината. — Я понимаю, что сейчас все экономисты помешались на прибыли, рентабельности!.. Я все, все понимаю. Если бы такой приказ был издан, скажем, в Америке… Все ясно! Тысяча двести горняков остались без работы — никого не волнует, как они будут жить, где жить и все остальное. Капитализм есть капитализм. Волчья система — понятно всем. У нас такого быть не может — это тоже всем понятно: курсы по переподготовке шахтеров на шихтовиков, машинистов — на крановщиков, крепежников — на строителей… Все предусмотрено, все до единого тысяча двести-человек получить должны и новую профессию, и новую должность и все остальное. Теоретически. На бумаге.

— А на деле?

— А на деле, — опять подскочил на стуле Степанов, — разве у металлургов, у доменщиков, сталеваров и так далее, — разве у них есть лишние ставки? А? Но не это главное. Кому это вообще надо — такая переквалификация? Человек, понимаете, товарищи, двадцать лет вкалывал в горе, в шахте, профессор своего дела, зарабатывал по двести пятьдесят, а тут — на тебе: садись за парту, учись на шихтовика или там подручного сталевара — это в сорок-то лет?! И с двухсот пятидесяти — на сто двадцать. А? Вы бы согласились на такую переквалификацию? Да он, может, рожден забойщиком! А инженерам что делать? Новый институт кончать?

— Но ведь насильно переквалифицироваться никто заставить не может?

— Да, да! Совершенно верно! Не хочешь переквалифицироваться — оставайся шахтером. Но в другом месте — не в Верхней Губе. А если мы хотим жить в нашей Верхней Губе? Знаете, сколько у нас из этих тысячи двухсот живут на казенных квартирах? Всего около трехсот. А остальные? А остальные имеют свои дома, свои усадьбы, свои сады. Куда все это девать? Продать? А кому? Кто захочет жить в нашем горняцком поселке — за пять километров от центра города? Бросать дома? А на новом месте, скажем в той же Рудянке, строить новый? А на какие, извините, шиши?

— Ну, хорошо, я все понял. Действительно проблема.

— Но это еще не все! — все-таки не выдержал, пробежался до двери Степанов. — А если у меня здесь, в Верхней Губе, жили деды и прадеды? А если у меня, скажем, на кладбище три-четыре могилы, за которыми я должен ухаживать? Это же только безусой молодежи трын-трава. А нам, людям в возрасте? Эге… Корни наши там, на кладбище.

Или вот, возьмите, например, семью Трегубовых — отец и два сына. С одним вы знакомы — с Иваном. Он вас привез ко мне. Так вот, что значит для Трегубовых закрыть рудник — они тоже, кстати, живут в поселке. С виду вроде не пострадают: сам на пенсии, старший сын — шофер, младший — школьник… А дом? Дом у них такой — на семь тысяч потянет! Да сад при нем на шесть соток — доход тоже немалый. Да еще второй сад, коллективный, наш же, «Горняк». А что будет, если рудник закроют? Какую тогда цену будет иметь трегубовский дом? А никакой. Понимаете?

— Понимаю. — Я уже держал в руках второй документ. Ответ из Министерства стройматериалов. — Значит, вы стали искать пути спасения рудника…

— Да, да! — подскочил Степанов. — Вот именно: пути спасения рудника. Как вы точно подметили! А чего его спасать — рудник-то? Руда есть? Есть. Добывать ее можем? Можем. Вот я и написал в «Экономическую газету». Объявление. Кому, мол, нужна высококремнистая руда на шихтовые присадки — по рубль восемьдесят копеек за тонну. Извольте, продадим, наладим еще снабжение. Дурак был, дурак! Кому нужна такая дорогая руда? Конечно, никому! И вот тут-то мне как манна небесная и свалился-на голову Артем Комков.

Является однажды такой длинный и худой молодой человек и говорит: «Вам нужны техники-механики?» Ну, думаю, что это он — издевается надо мной? У меня, понимаете, на руднике до приказа по ликвидации хозяйства было двести пятьдесят итээровцев, а сейчас — сорок. Все разбежались. Как крысы, извините, с тонущего корабля. Заявление на стол — и баста. Кому охота работать на бесперспективном, больше того — на закрытом руднике? Из дирекции я остался один — вот дожил! А тут является молодой человек и без всякого юмора спрашивает: «Вам нужны специалисты по строительству и монтажу?» А? Как вам нравится? Мне приказано в годичный срок демонтировать четыре шахты, а две законсервировать. А тут является молодой человек…

— Ясно, ясно. Что дальше?

— А у этого молодого человека, оказывается, голова министра! «Зачем, — спрашивает меня, показывая мне на мое объявление в «Экономической газете», — ставить себя в глупое положение? Вы ведь пытаетесь продать вместо руды отличную краску. Это же неумно, не по-хозяйски». Ага? Как вам нравится? А я даже не оскорбился. «Какая краска? — говорю ему. — О чем речь?» А он мне в ответ: «Я об охре говорю. Охра — это ведь закись железа!» Ага… И показывает мне два пакетика: «Определите, в каком магазинная охра, а в каком осадок на желобах промывочных машин». А как я, извините, определю, если это одно и то же? А? Вот голова — додумался! Вот и написали мы в «Экономическую газету» письмецо: так, мол, и так. Верхнегубинский железный рудник имеет возможность давать государству сто — сто пятьдесят тысяч тонн охры в год. Сообщите, какая потребность в этой охре по стране.

— Ну и какая?

— Двести пятьдесят тысяч тонн хоть сейчас давай! — воздел Степанов руки в ликующем вопле. — Но это еще не все! Дня через два-три после того, как мы получили эту бумагу, — ткнул он пальцем в документ, — приходит Артем Владимирович ко мне с папкой, раскрывает и говорит: «Областное научно-техническое общество черной металлургии проводит конкурс на лучшую научную работу. Почему бы вам не послать на этот конкурс вот такой проект?» И разворачивает передо мной…

— Вот этот проект? — положил я перед Степановым одну из папок, которые вчера забрал из дома Сердюков.

— Во, во! — обрадовался Степанов, одним движением развязал тесемки, выхватил из пачки чертеж, развернул передо мной, затем выхватил еще несколько машинописных листков — «Пояснительная записка к проекту сухих красок Верхнегубинского рудника…» — Представляете? Все сам — Артем Владимирович. Моя тут подпись — только так, для солидности. А проект весь его, весь! По ночам работал — вот человек! Был человек… — вдруг вспомнил он про аварию и мгновенно скис. Но вскоре, переломив себя, стал объяснять, что изображено на чертеже: цех охры, цех мумии, склады, железно дорожные пути…

— И вы все это построили?

— Все! — с гордостью подтвердил Степанов. — А как же? На областном конкурсе наш проект взял первое место! Ого! Вот голова у парня… Так это еще не все! Знаете, сколько он написал статей в «Верхнегубинский рабочий»? Конечно, опять для веса, для солидности, подписывал вместе со мной… Но какие заголовки! «Это же деньги!» Это он о наших, бросовых рудах. «Громадная перспектива!» Это он о нашем проекте — когда тот получил первую премию. «Комплексное использование местных руд». И так далее. Вам понятно, зачем мы использовали местную печать?

— Готовили общественное мнение?

— Не совсем. Хотя было и это. Но главное — вселить в горняков дух уверенности: наш рудник — дело не пропащее. Выгодное! У вас, товарищи горняки, есть перспектива работать и дальше по своей специальности и в своем городе! Вот в чем было главное. Уверенность в завтрашнем дне — это, знаете, самое великое дело! Особенно когда тебя призывают потрудиться месяц-другой бесплатно. Это ведь тоже нешуточное дело — все лето трудиться бесплатно. Надо твердо знать, во имя чего ты трудишься по-коммунистически — бесплатно. Верно я говорю?

— Но ведь вам нужно было покупать кирпич, строительные конструкции, шифер, обжиговые печи… — нашел я новый документ.

— Ага! — подпрыгнул Степанов. — Деньги нужны? Правильно, деньги нужны. Но не на строительство — нет, нет! Кто разрешит строительство, когда оно не значится в титульном списке? Никто. Никакой Стройбанк на это дело, понимаете, не пойдет. Не пропустит документы. А мы и не обращались в Стройбанк — мы обратились в Госбанк! Вот голова! Это ведь он, Артем Владимирович, придумал. «Мы же, — говорит мне, — пока еще находимся на стадии промышленных испытаний. Верно? Так на эти испытания — для Госбанка рудник пока действует — можно попросить ссуду. Я думаю, если мы подкрепим просьбу вескими доказательствами, — дадут».

Артем Владимирович в это время был уже у меня, на руднике, сам к директору ходил — добился перевода из проектно-конструкторского отдела на рудник, главным инженером добился!.. Собрали мы с Артемом все справки, документы и двинулись на штурм Госбанка: дайте, пожалуйста, для проведения промышленных испытаний нам максимально возможную ссуду.

— И дали?

— Ого! Два месяца изучал банк нашу просьбу. Дал. Восемьдесят тысяч дал. О, это уже деньги! На них можно купить и кирпич, и печи, и моторы, и конвейерные ленты, и мельницы…

— Значит, вы на эти деньги проводили промышленные испытания?

Степанов, словно споткнувшись, замер в нелепой позе — с поднятыми в экстазе ладонями. Посмотрел на меня с сожалением, покачал головой, опустил на стол обмякшие руки, потрогал зачем-то корешок папки…

— Значит, докопались? — опустил он голову. — Судить будете?

— За что? Акты ревизии утверждают, что средства вы расходовали в соответствии со сметой, баланс сходится, нарушений по финансам нет…

— Во, во! — снова ожил Степанов. — Это я сам попросил ревизию, сам. Нам эта ревизия нужна была, нам самим. Такое, понимаете, дело затеяли… Тут должна быть предельная точность — до копейки. Коммунистическая сознательность — вот что я требовал от своих подчиненных. И правильно вы заметили — никаких нарушений мы не допускали. Две ревизии было. Две!

— Так за счет чего же вы все-таки построили два цеха? — усмехнулся я — ну и вертун!

— Как за счет чего? — поразился Степанов. — За счет ссуд и построили! На ссуды купили оборудование — все, что нужно, а строили бесплатно. Это уже я все сделал. Я сам! — гордо шлепнул он себя ладонью по груди. — Пошел по домам, провел собрания… Хотите работать на руднике? Хотите. Тогда выходите на субботники. И вышли! Весь поселок трудился, весь! Знали, во имя чего трудятся…

— Но ведь вы привлекли и студентов, — напомнил я ему о студенческом строительном отряде «Буревестник».

— Правильно. Все точно. Это придумал Артем Владимирович. Голова! Все рассчитал. Без строительного отряда нам за один сезон цех охры было не поднять — это факт. «Я, — говорит он мне, — хочу съездить в областной штаб стройотрядов. У меня там есть друзья — направят к нам отряд, договорюсь. Дайте, Вениамин Вениаминович, командировку, чертежи и доверенность на заключение договора». Только и всего! Да ради бога, Артем!..

— А за счет каких средств вы им платили — студентам?

— О! — просиял вдруг неожиданно Степанов. — Это целая одиссея, как говорили греки. Прихожу я один раз утром в свой кабинет, а на столе у меня вот эти документы… — Он забрался в комковскую папку, быстро перерыл ее… — Вот! Читайте. Что здесь написано? Письмо на имя директора завода: разрешите использовать старую, никому не нужную кричную установку, на которой когда-то ученые пытались получать железо напрямую — без доменных печей, — для проведения промышленных испытаний на предмет получения из верхнегубинских, бросовых стало быть, руд ценной краски охры, в которой по стране, согласно отношению из соответствующего министерства, ощущается острая потребность в четверть миллиона тонн. Это гениальная идея! Потому что кричная установка — это высокотемпературная печь! То самое, что и нужно для обжига руды, чтоб из нее получилась охра! Вот голова — этот Артем.

Конечно, директор кричную установку без всяких разрешил нам перевезти на рудник — разве он глупый человек? А мы ее быстро смонтировали, рабочих у меня на демонтаже шахт было тогда около двухсот, подвели к установке электролинию, транспортер от склада с рудой перебросили, установили старый бак под мазут… Пошла печь работать! К лету того года… Два года назад мы начали строить? Ага. Значит, к лету того года мы на этой самой кричной установке «выпекли» около ста тонн охры. Сто тонн! Это знаете какие деньги?

— Девять тысяч восемьсот семнадцать рублей, — вспомнил я строку из акта ревизии.

— Вот! — опять обрадовался Степанов. — Чистая прибыль! Наши деньги! Могли мы их пустить на строительство?

— Не знаю, — пожал я плечами. — На этот вопрос вы мне должны дать ответ, а не я вам.

— Ревизия дала ответ! — воскликнул Степанов. — Можно! Это наши деньги, наша прибыль! Вот на эту сумму, на девять тысяч восемьсот рублей, Артем Владимирович и заключил договор со строительным отрядом «Буревестник». Все законно, все!

— Тогда для чего вы собирали и хранили все эти документы? И не только вы, но и ваш главный инженер, — с улыбкой показал я на разбросанные по столу чертежи, газетные вырезки и прочие документы из папок Комкова. — Если вы действовали в рамках закона, то почему и вы и ваш главный инженер так боялись прокуратуры?

— А? — даже удивился моей наивности Степанов. — А вот представьте себе такую ситуацию: вдруг наш Верхнегубинский завод решил построить молочную ферму. Как колхоз. Составил «самодельный» проект, написал обоснование и под это дело, под эксперименты с коровами значит, получил на год ссуду в восемьдесят тысяч рублей, построил скотный двор… Законно?

— Для колхоза, насколько я понимаю, это не только вполне законный, но и единственно правильный путь.

— А для завода? — подался ко мне через стол Степанов, задав вопрос шепотом, на придыхании. — Законно?

— Но если вы действовали не в интересах личной наживы…

— Боже упаси! Государственное предприятие, ради государственной выгоды… Боже упаси! Вы же читали акты ревизий?

Я, признаться, опешил: мне самому, хоть я и читал эти два дня документы из папок и его, Степанова, и Комкова, в голову как-то не приходило: законен ли их «колхозный», как объясняет Степанов, путь, точнее, способ строительства на государственном предприятии? Никаких разъяснений из постановлений Верховного суда и прочих высших органов моя память на этот счет извлечь не могла. А Степанов, впившись взглядом, подавшись даже ко мне через стол, ждал точного, исчерпывающего ответа — вот для чего они с Комковым собирали каждый сам себе личный архив: не могли ответить на главный вопрос — не смахивают ли методы, которыми они строили фабрику сухих красок, на приемчики прославленного Остапа Бендера?

— Раз две ревизии не нашли в ваших действиях никаких нарушений законности, то почему прокуратура должна смотреть иначе? — нашел я все-таки выход из казусного положения.

— Нет, нет! — задергался Степанов. — Вы отвечайте прямо, вы не увиливайте от ответа на мой вопрос!

Это было уж слишком!

— Послушайте, товарищ Степанов, а не кажется ли вам, что мы поменялись ролями? Кто из нас следователь?

Степанов смутился.

— Извините, — пробормотал он. Но — через мгновение: — Значит, вы никакого криминала в нашей работе не обнаружили?

— Нет, не обнаружил. И тем не менее к уголовной ответственности я вас привлекаю. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста, с постановлением о привлечении вас в качестве обвиняемого.

Степанов несколько секунд озадаченно, даже обиженно моргал белыми, почти бесцветными ресницами, потом беззвучно, словно рыба, вытащенная на песок, захлопал толстыми губами и схватился за сердце:

— Вы шутите? За что? Вы же сами признали, что мы действовали в рамках закона! Это нечестно!..