Миша довез меня до прокуратуры.

— Все на сегодня? — деловито спросил он.

— Все, Миша.

— Пойдешь писать обвинительное?

— Больно ты скор.

Я забрал папки с чертежами и документами, кивнул Мише на прощание и открыл тяжелую, с подвесной гирей дверь в наш «судейский дом». В лицо пахнуло привычной смесью запахов: дрянной масляной краской, которой идиот завхоз решил покрыть панели средь зимы, залежавшейся бумаги — этот «аромат» неистребим, видимо, для всех «присутственных мест», табачного дыма и стойкой и тоже, видать, неистребимой вонью из туалетов в конце коридора.

Привыкнуть можно ко всему. А когда привыкнешь — все мимо тебя, ничего не замечаешь. Открываешь дверь, быстрым шагом пробегаешь по коридору, двумя-тремя прыжками одолеваешь скрипучую лестницу… Чего же ты застрял у окна, товарищ Зайцев? Когда-то, это было так давно, что уж точно в прошлом веке, ты стоял у этого окна и тоже удивлялся: столько проходит по этим коридорам людей — и страждущих, и жаждущих, и обреченных, а остаются… Одни страдания… Невеселое ты себе место все же выбрал для работы, товарищ Зайцев, — страдательное. Но тогда, «в прошлом веке», тебя у окна на первом этаже распирало от счастья: вот-вот сверху должна была спуститься Галочка… «Страдаешь, Валька?» — «Страдаю». — «А почему смеешься?» — «От страданий…»

А может, не стоит подниматься? Уже шесть, «судейский» дом затих, только уборщицы шаркают швабрами, выметая из углов сотни окурков. Кто тебя ждет? Что тебя ждет… Ах да! Ты ведь обещал сегодня получить киндермат. Детский мат. Раз «дядь Валя» дал слово — надо держать.

Вот только, Сашок, заброшу в следовательскую эти папки, хотя — для чего они мне? Надо бы сразу отвезти Мише их на рудник. А я вот… Что-то, Сашок, я в последнее время стал медленно соображать. Работать вроде стал лучше, быстрее, а вот соображать… Телефон! Длинные настойчивые гудки междугородной. У телефонов тоже свои голоса — звонит мой, я не могу ошибиться… Где же проклятый ключ?

— Междугородная? Абонент семь — семьдесят пять. Вы мне сейчас звонили? Как нет? Я сам слышал длинные звонки, но не… Ах, из Рудянки! Опять пустой номер… Нет, это я не вам. Извините.

Из Рудянки, конечно, звонил мой младший коллега. «Валентин Александрович? Это Никонов вас беспокоит, я опять зашился. Столько, знаете, писанины… Можно мне продлить командировку еще на пару дней? Вы без меня справитесь?» Можно, Алеша, справимся. Вот только в известность надо ставить не меня, а начальство, — опять ты, Алеша, проявил излишнюю деликатность. А у начальства рабочий день кончился полчаса назад. Начальство есть начальство, всегда придерживается строгого регламента и порядка. Во всем. Даже в питании…

А начальство, оказывается, ждало меня.

— Звонил Никонов. Просит еще пару деньков.

— Знаю, — невольно вздохнул я, отлично понимая, что последует за этим.

— Придется в Шайтанку ехать тебе.

Как чувствовал!

— Я не закончил следствие по дорожному происшествию.

Но Волошевский и сам мастер.

— Разве там есть какие-то неясности?

— Да как сказать… В любом деле всегда остаются ведь какие-то неясности.

— Но ты же был сам на месте происшествия! — чуть повысил голос Волошевский. — Я тебя и подключил сразу, чтобы ты потом не копался. Материалы с собой?

— В следовательской.

— Можно ознакомиться?

— Почему можно? Раз хочешь…

Я принес папку с постановлениями, актами и протоколами допросов. Он внимательно прочел лишь акт ГАИ и поднял вопрошающий взгляд:

— Чего здесь не хватает?

— Протоколов допросов свидетелей. Фотографий…

— Я не об этом. Для доказательства чего не хватает?

Я пожал плечами: что за детский вопрос?

— Потерпевших не допрашивал?

— Не успел.

— А женщина жива?

— В тяжелом состоянии.

— Так что же тебе в этом деле не ясно?

— Не надо ли привлекать к ответственности начальника рудника.

И объяснил, в чем дело.

— Не разводи ты мороку, — поморщился Волошевский. — У нас столько незавершенных, а ты новое хочешь открыть. Из акта ГАИ ясно же, что шофер хотел удрать от автоинспектора… Так?

— Так.

— Ну и оставь на усмотрение суда. Я думаю, показания потерпевших тоже лишние. Зачем столько свидетелей тащить в суд?

— Понятно. Когда надо выезжать в Шайтанку?

— Желательно быстрее. Закругляй аварию. Дознание в Шайтанке зашилось. Две «хулиганки», хищение зерна — два месяца возятся. Ничего они сами не закончат. Нам надо заканчивать эти дела.

— Понятно. А когда комнату освобождать?

Опять занесло. Волошевский впился в меня злыми глазами.

— Давай, Валентин Александрович, не будем мутить воду. Вся прокуратура знает, что ты фактически живешь у Телегиной… — Хватило ума сказать «у»! — Так что отнесись, пожалуйста, по-серьезному к такому серьезному делу… И без тебя хлопот выше головы.

— Извини.

На этот раз он смотрел на меня в упор. Дуб ты, товарищ Зайцев! Чего заедаешься? Сам ведь дал повод!

До восьми я писал обвинительное заключение. До вокзального поселка нужно добираться с полчаса, а в девять Маша Сашку загоняет в ванную — чистить зубы, мыть ноги… Надо ехать. Раз «дядь Валя» сказал — значит, киндермат должен получить, несмотря ни на что.

Но еще с минуту никак не мог оторвать взгляда от телефона. Как в лотерее: а вдруг на этот раз?.. Эксиква парте аэстатис…[13] А юная вдовушка, видно, очень любила своего Артема… Какая нелепость! Нет, надо бы увидеться хоть с одним из потерпевших. Как его назвал Архимед? Вот чертова память: что написано — помню отлично. А вот с голоса… Не помню.

Я позвонил в «скорую». Ответили, что сегодня «по скорой» дежурила заводская больница. Это лучше — там меня знают. И я вместо вокзального поехал в больницу. К заводоуправлению. И пока ждал автобуса, а потом ехал, все время в голове вертелся вопрос, на который я так и не получил ответа от молодой вдовы: а что же было вчера? Утром Тася Сердюк уехала в парикмахерскую, потом за ней приехал жених, потом они пошли в загс… А потом? С чего, откуда я взял, что вчера в доме Сердюков случилось что-то очень важное? Да, конечно, тайный брак… Нелепый брак, нелепая смерть. Все нелепо. Но нелепее всего, сказала бы Галочка, то, что я опять такое ясное, такое простое дело… Что я с ним пытаюсь сделать? Вывернуть наизнанку, как говорила Галочка. А зачем? М-да… Такие вот дела.

Дежурный врач разрешила мне беседу не более пяти минут. Только пять минут. Я попросил историю болезни и кое-что уяснил из нее: Пузанев Олег Николаевич, 23 года, студент политехнического института, командир строительного студенческого отряда «Буревестник», перелом двух ребер, легкое сотрясение мозга, два ранения в лицевой части… Обо что это он трахнулся в машине?

— А женщина?

— К ней я пока допустить не могу.

— Но операция прошла удачно?

— Когда трепанация черепа, трудно сказать, чем все это может закончиться, — уклончиво ответила врач.

Что мне еще надо спросить у нее? Ах да, Комков…

— Скажите, вскрытие погибшего уже делали?

— Это мне неизвестно.

Командир строительного отряда «Буревестник» лежал в девятой палате. На первом этаже. В палате было человек десять, все с переломами и после операций — на растяжках, в неестественных позах, в бинтах и гипсе. Боль и страдания. Оглушающий запах йодоформа, эфира и камфары. И еще чего-то.

Няня провела меня в угол.

— Пузанев, к вам следователь. Врач разрешила вам свидание не больше пяти минут.

— Я прослежу за временем, — поблагодарил я нянечку. И поздоровался: — Здравствуйте, Олег Николаевич. Не повезло?

— Да-а… — с трудом раздвигая губы, ответил командир, и я понял, что врач проявила по отношению ко мне даже лишку щедрости — куда ему пять минут беседы!

— Давайте договоримся так, — предложил я. — Кое-что мне известно, я буду вам рассказывать, как было дело, а вы, если что не так, меня останавливайте. Идет?

— Да-а…

Я достал из папки бланк допроса свидетеля и заполнил сведения о командире отряда по памяти — по истории болезни. Но часть сведений — семейное положение, судимость и местожительство — мне пришлось все же выяснить сейчас. Кое-как ответил. К моему немалому удивлению, на последний вопрос — «В каких отношениях состоит с обвиняемым?» — он сказал: «В хороших». Значит, они знакомы? Но я боялся, что отпущенные мне пять минут истекут раньше, чем успею заполнить хотя бы первую страницу протокола. И я начал рассказывать. И — писать:

— Сегодня утром гражданин Комков заехал ко мне в гостиницу с договором на строительство кирпичного завода. Договор был подписан всеми, кто должен был подписать, но нужна была виза Стройбанка, и мы с ним и с бухгалтером рудника Коваленковой поехали на его личной машине в банк. Мы довольно быстро уладили все банковские формальности…

В этом месте Пузанев меня остановил, взял у меня ручку и жестом попросил бумагу. Я достал лист и подложил так папку, чтобы он мог писать. И он написал: «Банк смету не утвердил».

— Понятно. И Комков поэтому был огорчен?

— Да…

— Понятно. Поехали дальше… Однако, поскольку банк смету все же не утвердил, Комков разнервничался. Я это заметил потому… Почему? — посмотрел я на Пузанева.

Он написал: «Гнал машину».

— Ага! Это важно… Я это заметил потому, что он гнал машину очень быстро… О чем вы говорили в машине?

Пузанев написал: «Он ругал банк».

— Понятно… И оборачивался к вам, назад?

— Да…

— Вы видели грузовую машину, КрАЗ, которая шла вам навстречу?

«Нет», — отрицательно покачал по подушке забинтованной головой командир.

— И ничего больше не помните? Как произошла авария?

Пузанев написал: «Он сказал».

— А что он сказал?

Пузанев опять отрицательно покачал забинтованной головой. Не расслышал?

— Да…

Я глянул на часы. Время я, конечно, просрочил.

— Подписать можете?

Подписал. Я хотел ему зачитать, но он покачал головой: не надо.

— А если я оставлю бумагу, вы мне сможете написать, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Сердюком? Вы же говорите, что хорошо с ним знакомы?

Закрыл в знак согласия глаза. Да.

— Вот и отлично. Ручку я вам тоже оставлю. Пишите подробней, не стесняйтесь. Ваши показания могут оказаться важными, понимаете?

Надо мной уже стояла няня.

— Совесть надо поиметь, товарищ следователь. Больному днем такую операцию сделали, а вы его мучаете. Совести у вас нету.

— Все, все, ухожу. Значит, мы договорились, Олег Николаевич, как станет получше, напишите? Выздоравливайте.

Из больницы я вышел усталый и раздраженный. Чего добился? Нужен суду протокол как собаке пятая нога! Впрочем, тот факт, что Комков был зол, вел машину, оборачиваясь назад, для облегчения участи Сердюка… Ах ты, черт! Значит, Сердюк был знаком — и хорошо знаком! — и со вторым потерпевшим? Вот так устроил аварию…

А автобуса нет и нет. Бедный Сашок! Сегодня-то ты все же в «дядь Вале» разуверишься — это точно. Девять пятнадцать… Может, уж не ездить? Да нет, раз дал слово… Девять двадцать…

К Телегиным я явился без четверти десять. И застал такую картину: Сашка ревет, Маша ревет, а около них кудахчет Машина мать — Галина Васильевна.

— Ох! — всплеснула она руками. — Явился, ирод. Чего наобещал парню шахматы?

И все встало на свои места: Сашка бросился в «мою» комнату — за шахматами, Маша пошла умываться, а Галина Васильевна заторопилась домой.

— Вот ирод! — бурчала она в прихожей: — Наобещает с три короба, тут война прямо, а ему хоть бы что. Разгуливает, поди, по девкам…

— Да следствие вел, Галина Васильевна! — взмолился я. — В больницу ездил!

— Часы-то имеешь? — не унималась бабка. — Как теперича я доберусь до дому?

А Сашка сиял. Мы сидели с ним на диванчике, во искупление вины я отказался от белых, Сашка, обдумывая очередной ход, старательно облизывал кончиком языка верхнюю губу, а я ломал голову: как бы это мне сходить так точно, чтобы немедленно получить мат?

Пришла Маша. Улыбается. Тоже довольна.

— Есть хочешь?

— Хочу, Маша, честно признаюсь. Как с утра утку поел…

Но тут я вспомнил о разговоре с Волошевским, и настроение у меня мгновенно испортилось. Настолько испортилось, что я сделал как раз тот самый ход, вслед за которым раздался ликующий вопль Сашки:

— Ша-ах!

— Какой уж там шах, — пробормотал я, окинув взглядом позицию. — Чистый мат.

— Нечаянно, — заканючил Сашка — очень уж ему не хотелось кончать игру и идти спать. — Я шах хотел сделать…

— А поставил мат. Спать, Сашок-победитель! — скомандовал я, сбрасывая шахматы. — Сегодня тебе за победу полагается шоколадка.

— А где? — оживился Сашка.

— В пальто, в правом кармане.

Сашка убежал.

— Зачем ты отдал ему свою шапку? — укоризненно сказала Маша, покачав головой.

— А мы махнулись, — бодро ответил я. И фальшиво.

Маша усмехнулась — невесело так, грустно усмехнулась.

— Так ты будешь есть?

— Буду, Маша. — Я попытался сохранить независимый оптимизм. — С часу во рту ни росинки.

Сашка затащил меня к себе — в общую их с Машей комнату, я посидел с минуту у его кровати, потрепал вихры на затылке…

— Спи, Сашка. Мне надо с мамой поговорить.

Маша ждала на кухне. Мы пили чай — крепкий, отличный, индийский, Маша, поглядывая на меня со смущенной улыбкой, подкладывала то колбасу, то сыр; на кухне было тепло, уютно, и мне было чертовски хорошо.

— Две недели не был, — сказал я, не выдержав томительного молчания. — Забыл уж, что есть на свете такой роскошный чай.

— Восемнадцать дней, — поправила Маша машинально. И покраснела.

Но я не стал уточнять, кто из них — она или Сашка — считал эти восемнадцать дней. Какая разница? Надо что-то решать, а как — ума не приложу.

И я набрался духу:

— Понимаешь, Маша, такая дурацкая история… Я, понимаешь, проговорился в прокуратуре, что Сашка мне отдает свою комнату, ну вот начальство теперь и выясняет, когда я переберусь к вам и все такое. Так сдашь мне комнату?

Маша усмехнулась:

— Сколько уж можно сдавать тебе комнату?

— Ах да! Все равно. Мы уж с тобой сие дело обсуждали… Так что мне ответить начальству? Начальству нужна моя комната. Хотят отдать заводу в обмен на какую-то другую, которую можно объединить еще с одной комнатой… Сложная, одним словом, ситуация.

Маша вздохнула:

— Ну и отдай! Зачем она тебе? Я внесу тебя в ордер — живи. А если Галочка приедет — живите с Галочкой.

— Ну что ты, Маша! О чем ты говоришь!

Маша пожала плечами. Ей этот пустой разговор надоел — понятно.

— Завтра опять уедешь в командировку? — спросила она. — Сашка интересовался…

— Завтра? Завтра еще, наверное, нет. А вот послезавтра… В Шайтанку дан приказ, Маша.

— Я белье тебе положила на диван. Сам постелешь?

— Сам, конечно, — поспешно согласился я. — Что, рук у меня нет?

— Так когда будешь сдавать комнату? — помолчав, спросила Маша, помешивая ложечкой давно остывший чай. — До отъезда в Шайтанку?

Эх, Маша, Маша… Хороший ты человек, Маша. И Ивана ты любила, несмотря на все его вывихи… Нелепо все, Маша, страшно нелепо. И о Галочке, выходит, тоже помнишь? Эх, Маша, Маша…

— Как начальство прикажет. Может, и до отъезда.

Маша встала, провела по лицу ладонями, словно разглаживая кожу, забросила назад распущенные волосы, глянула на меня мельком и вышла. Тотчас вернулась и положила передо мной ключ от квартиры.

— Не оставляй. А то Сашка куда-нибудь так запрячет, что и не найдешь.

И ушла, опять оглаживая ладонями лицо и волосы. Погрузнела, постарела за эти три года, после смерти Ивана. Лет на пять старше своих тридцати двух выглядит. Тяжело ей достается жизнь — это понятно. Но как-то очень уж быстро она махнула на себя рукой, и давно уж не слышал я ее заразительного смеха. А ведь когда-то так смеялась, что каждый раз казалось — задохнется. Такая веселая была толстушка-хохотушка. И Иван, бывало, не выдержит болей, надерется водяры и давай ее ругать: ты и бестолковая, ты и дурнушка, ты и… Послушает, послушает Маша Иванов треп, подойдет к нему, развернется… А Иван от ее пощечин сияет. «Любит, холера», — говорит. Как все, однако, нелепо…

Я постелил, подвинул к дивану стул с настольной лампой, выключил верхний свет, развязал тесемки папки… «Фабрика сухой краски». Перелистал несколько документов и удивился: то же самое, что в папках Комкова! В тех папках, которые я оставил в прокуратуре! Странно…

Но были и различия. Вот этот приказ директора комбината о ликвидации рудника в папке Комкова был написан от руки, чернилами. А здесь, в степановской папке, отпечатан на машинке. И даже подписан — крючок такой, секретарский, с пометкой «Верно».

Дальше шел запрос в «Экономическую газету»: какая потребность по стране в охре? Точно такой же запрос я видел у Комкова. Но вот следующий документ — ответ на этот запрос от заместителя начальника управления промышленности полимерных строительных и теплоизоляционных материалов — здесь, в степановской папке, был рукописный, а у Комкова — оригинал, на министерском бланке. Значит, они оба, каждый самостоятельно, создавали свой собственный архив? Забавно… А для чего? «Да вы читайте, читайте, не стесняйтесь — для вас, для прокуратуры, и готовил!» — вспомнил я начальника рудника и его жиденький бравый тенорок.

И я стал читать. Половину не понимая, но запоминая, и чем больше читал — тем больше удивлялся: что это? Своего рода алиби перед ревизионной комиссией? Или перед прокуратурой? Но в чем алиби? Ничего не понимаю… И зачем он, начальник рудника, вручил мне все эти материалы? Вот акт ревизии… Все в порядке, никаких замечаний. Второй акт ревизии… Все в ажуре. Тогда в чем дело?

Я подтянул свою кожаную папку, расстегнул, достал бумаги… А ручка-то у командира студенческого отряда! Тогда я «записал» в памяти — мысленно:

1. Вызвать утром в прокуратуру Степанова.

2. Найти специалиста-консультанта по фабрике.

3. Выяснить любым способом: что было вчера во второй половине дня у Сердю…

И в этом месте споткнулся: дверь открылась, и в комнату вошла Маша. Я как глянул на нее, так, очевидно, и застыл с открытым ртом: на Маше был какой-то диковинный, до пят халат из байки, гладкие черные волосы перехвачены у затылка ярко-красной широкой лептой, а на бледном лице ярко алели губы и щеки. Но больше всего меня поразили глаза — огромные и черные. Я вообще с трудом узнал ее из-за этих… Как они называются? Теней под глазами, что ли? Вот так Маша! Но как хороша… М-да.

— Я увидела, что в твоей комнате свет, и решила, что ты не спишь. — Она говорила отрывисто, глотая окончания слов, и ее глаза, окруженные тенями, поблескивали при этом сухо и отчужденно. — Вот, купила импортный халат, а Сашка разве понимает? Хороший, правда?

— Да. Тебе он здорово идет.

Я уже немного пришел в себя и любовался Машей — такой неожиданной, такой незнакомой и такой… милой? Удивительно все-таки, как женщин меняет наряд. А может — эти тени под глазами?

— Правда? — обрадовалась она. — Я так рада… — Она коротко рассмеялась: — Живешь, как монашка… Кому все это надо? А тут такой халат… Искала вот, что к нему подойдет… Подходит? — мягким жестом дотронулась она до красной ленточки.

— Очень.

Она опять бросила на меня испытующий взгляд — не вру? Нет, я не врал. Я в самом деле любовался Машей в этом диковинном халате. И она, очевидно, это поняла, потому что вдруг, словно споткнувшись, замерла передо мной и заговорила быстрым рвущимся полушепотом:

— Я хочу тебе сказать, что вся моя жизнь в Сашке. А он тебя любит. Он тебя так любит, что… Мне кажется — больше отца. Вот что я хотела сказать. И он сегодня так плакал, что тебя нет… Так плакал, что мне все равно, как ты будешь у нас жить. Можешь жениться, если есть на ком, а можешь приводить к себе девиц — пожалуйста, я ничего не имею против. Живи как хочешь, только чтобы Сашка был счастлив.

И, произнеся этот невероятно длинный для нее монолог, Маша внезапно исчезла.