Сержант увел шофера — продолжать опрос дальше было бесполезно. Я огляделся и обнаружил, что в ленинском уголке мы остались вдвоем.

— Садись, Миша, — сказал я, чувствуя смертельную усталость. — В ногах, Миша, правды нет. Садись, и давай-ка мы с тобой попробуем разобраться, как же произошла эта проклятая авария.

Нечитайло сел.

— Скажи, Миша, а твое начальство знает, кого этот Сердюк отправил на тот свет?

— Знает, — подтвердил Нечитайло. — Комков Артем Владимирович.

— Так. А еще что твое начальство знает об этом самом Комкове Артеме Владимировиче?

— Ну, что он был главным инженером рудника.

— А еще что?

— А еще? — Нечитайло уставился на меня в недоумении. — А что еще?

Он даже каску снял с головы — так разволновался.

— Значит, больше ничего?

— Ничего, — подтвердил Миша.

— Тогда какого черта вы там полдня торговались по акту? — разозлился я. — Ты мне можешь объяснить? Я ведь все равно доберусь до твоего капитана и выясню, чего он мне морочит голову с этой аварией. Ты виноват?

— Нет, — ответил Нечитайло, но ответил не очень уверенно.

— Тогда объясни, почему тебя отстранили от работы?

Это Нечитайло, правда неохотно, но все же объяснил:

— Начальство подозревает, что я вел себя неверно. Не так должен был останавливать транспорт. А как? — неожиданно вскипел он. — Что я, стрелять по баллонам должен был? Как бы я его остановил иначе! Но если ты тоже считаешь, что я виноват, — привлекай. Сам знаешь, какая у нас работа: задавят или посадят. Вот и решай, как тебе работать, чтобы на дорогах была безопасность.

Последнее Нечитайло сказал с вызовом — вот герой!

Мы помолчали. Потом я, еще раз проглядев акт и схему аварии, сказал:

— Пока, по акту, тебя привлекать не за что. Но ты ведь сам знаешь: человек погиб. Да двое еще… Как они там?

— Парень вроде отошел — сзади сидел. А женщина — не знаю. Операцию ей должны были делать. Голову о стойку разбила.

Понурился. Сидит, вертит в руках свою белоснежную каску, и совсем как Сердюк — на его месте и сидит, смотрит в стол.

— Ладно, Миша, поедем на Нагорную, сорок. Мотоцикл-то у тебя не отобрали?

— Нет, — сказал Миша. — Во дворе стоит.

— Какой номер у твоего начальства?

Миша назвал. Я подошел к тумбочке, набрал номер. Капитан был у себя. На мой вопрос, какое решение принято по Нечитайле, ответил то же самое, что и Миша: «На усмотрение следственных органов». Какие все умники — спасу нет!

— Вы находите в его действиях превышение полномочий?

— Нет, не находим.

— Тогда пусть выполняет свои служебные обязанности.

— Это решение прокуратуры?

— О решении прокуратуры мы поставим вас в известность, когда закончим следствие, — разозлился я — ишь ты! На себя ответственность он, видите ли, брать не желает.

— Я вас понял, — лаконично ответил капитан. — Пусть Нечитайло зайдет ко мне на минутку. Он вам еще нужен?

— Нужен.

Миша вернулся в ленинский уголок не через минутку, а через четверть часа. Вернулся злой, багровый, но при оружии и явно обрадованный.

— Поехали?

— Всегда готов, — отрапортовал Нечитайло, беря под каску.

И мы поехали. Поехали мимо Каланчи, мимо моего дома… Теперь уже, кажется, не моего. Хотя, честно говоря, он, этот дом, давно уже, с тех пор как уехала Галочка, перестал быть моим — слишком все напоминало… И жил я эти три года где попало: то у Василия Николаевича, пока он не получил нового назначения — куда-то в Казахстан, и, на удивление Буркова, с большим повышением, в областную прокуратуру; потом, когда место Василия Николаевича занял Волошевский и по сему поводу решил проявить к своему бывшему коллеге чуткость, — несколько раз ночевал у Волошевских… А чаще — в гостиницах, начальство быстро поняло, что меня не нужно уговаривать на роль выездного районного следователя. И я воленс-ноленс[11] выполнял все эти три года обязанности выездного следователя.

— Приехали, — подлетел Миша к дому с темно-синими высокими воротами, украшенному деревянной резьбой и скворечником-храмом.

Да, Миша, приехали. Только с чем вот мы приехали? Впрочем, в нашей благословенной патриархальной Губе, как говаривал Василий Николаевич, такие новости — таран «с похоронкой» — расходятся и без телефонов: знают уже, конечно, что случилось в девять сорок на вокзальном шоссе, на третьем километре, если считать от самого вокзала.

— Я тебе нужен? — спросил Миша.

— Желателен. Ты все-таки при погонах. Почему ты зимой ездишь в каске?

— На мотоциклах положено ездить в касках, — ответил Миша, против ожиданий, на русском языке.

Пока он возился с коляской, застегивая покрывало, я постучал в калитку. Где-то в глубине двора залаяла переполошенная собака, ей ответила другая, соседская, и вот уже весь квартал исходит собачьими воплями. Потом на собаку цыкнули, похоже — женщина, прошло еще несколько томительных секунд, и калитка открылась с глухим скрипом. За ней стояла высокая костистая старуха в коричневой шали, наброшенной на плечи, в длинном черном платье и валеных опорках. Увидев нас, а вернее — Мишу, старуха невольно отшатнулась и инстинктивно толкнула калитку назад — на нас. Но Миша был начеку.

— Извините, гражданка, не полагается так. Представители власти, следственные органы, а вы захлопываете дверь перед носом?

— Гражданка Сердюк? — спросил я. — Или Комкова?

Миша в изумлении перевел взгляд со старухи на меня: что сие значит? При чем тут Сердюк? А то, Миша, значит, что мы скорее всего видим перед собой жену шофера КрАЗа… Или все же мать погибшего?

Старуха, не ответив на вопрос, пошла к крыльцу. Мы — следом. В сенцах Миша зацепил за ведра, ведра загремели, Миша выругался вполголоса, и мы наконец очутились в доме. Тепло, уютно, чисто… Тяжело приходить в дом с известием о смерти! А тут не только о смерти…

— Так вы мне не ответили на вопрос: вы Комкова или Сердюк? — повторил я свой вопрос.

Старуха стояла у печи, скрестив руки на груди, и молча, в упор рассматривала нас. Причем обоих сразу. Как ей это удавалось — не знаю, но дело обстояло именно так.

— Сердюк, — разжала она наконец губы. — Капитолина Петровна.

— Здравствуйте, Капитолина Петровна, — поздоровался я, а Миша козырнул. — Вы уже, конечно, знаете, что случилось сегодня утром на вокзальном шоссе?

Старуха несколько мгновений продолжала нас изучать, а потом взмахнула руками, закрывая иссохшее, в морщинах лицо, которое вдруг перекосила судорога, следом за руками взметнулись края шали, и вся она — нескладная, сухопарая, словно сохнущая на корню черемуха, — затряслась от плача.

Выждав с полминуты, когда старуха начала сморкаться в шаль, я спросил:

— А кем вам доводится Комков?

— Никем, — отрезала старуха.

— Но ведь он у вас жил?

— Ну и жил. Мало ли кто у нас жил.

— То есть он у вас снимал квартиру?

Капитолина Петровна мой вопрос игнорировала.

— Послушайте, гражданка Сердюк, — повысил голос Миша. — С вами разговаривает следователь горпрокуратуры! Отвечайте на вопросы!

— Не надо, Миша, — остановил я его. И старухе: — Вы знаете, что Комков погиб в автомобильной катастрофе?

И опять несколько мгновений она осмысливала мой вопрос, а потом руки ее вместе с крыльями шали взлетели к лицу, и тело ее передернула судорога. Значит, знала.

— У Комкова есть родственники? Мать, отец, жена? — дождался я, когда она немного успокоилась.

— Мать есть, — ответила она. — О матери говорил.

— А где она живет?

— Не знаю. В Белоруссии, сказывал.

Капитолина Петровна отвечала отрывисто, неохотно, и это было не просто странно, а необъяснимо: такая неприязнь к Комкову?

— Где он у вас жил? Проводите, пожалуйста.

Повернулась по-солдатски на месте, через левое плечо, и пошла в глубь дома. Гостиная с круглым столом посредине и фикусами по углам, еще одна дверь… Открыв ее, старуха отступила в сторону, пропуская нас вперед.

Комната окном выходила во двор — в чужой, видно. Кровать с панцирной сеткой, шкафчик для одежды, письменный, довольно старый стол, полка с десятком-двумя книг, пара венских стульев… Обстановка, видимо, хозяйская, за исключением «Спидолы» и портативного магнитофона.

На удивление — никаких фотографий: ни на столе, ни на стенах. Еще большее удивление я испытал, когда стал рыться в бумагах погибшего: папки с чертежами, какие-то докладные записки, сметы, расчеты… Ни одного письма!

— Он что, не переписывался с матерью! — обернулся я к Капитолине Петровне.

— Были письма, — разомкнула тонкие бесцветные губы старуха. Но только для того, чтобы произнести эти два слова.

Были… А куда же сплыли? И я снова аккуратно, ящик за ящиком, стал перебирать содержимое письменного стола. И снова — с прежним результатом: книги, папки с чертежами, бумаги сугубо служебного характера. А может, письма он хранит где-нибудь в другом месте? Ну, например, в этом гардеробчике?

— Значит, вы хозяйка дома, а Комков — ваш квартиросъемщик? — снова обернулся я к старухе.

— Хозяйка, — еще раз разомкнула губы Капитолина Петровна.

М-да… Значит, надо приглашать понятых и все это описывать, иначе потом сам черт не разберет, где тут хозяйское, а где — Комкова. А вот как его мать разыскать…

— А вы не знаете, как звать его мать? Надо ее известить, Капитолина Петровна.

— Не знаю.

— А кто может знать? С кем Комков был в близких отношениях? Кто у него друзья?

— Не знаю.

Ничего она не знает. Или не хочет знать. Но это ее дело — не желать ничего знать о своем квартиранте. А мое — знать.

— Он не был женат?

— Не знаю.

Ну, это уж слишком!

— Но он же у вас жил, Капитолина Петровна! Как же вы не знаете, был ли он женат?

— Не знаю.

Ну и ну! Веселая история… Впрочем, не надо забывать, что и сам Сердюк на допросе вел себя примерно так же: «Да. Так», «Не помню»…

— Нечитайло, пригласите двух соседей — понятыми. Тут нам работы на весь вечер хватит, — попросил я Мишу. — Придется все описывать.

Он, козырнув, ушел, и тотчас, как только хлопнула входная дверь, в глубине двора яростным воем зашлась собака.

— Почему вы, Капитолина Петровна, не хотите нам помочь? — попытался я усовестить упрямую старуху — не может быть, чтобы она ничего не знала о своем постояльце! — Сколько он у вас жил — два года? Больше? И вы не знаете даже, женат ли он? Ведь кто-то должен наследовать его имущество… Или вы надеетесь, что оно достанется вам?

— Провались его имущество! — вдруг выкрикнула старуха. — Подавился бы он им — своим имуществом!

Вот как? Это что-то новое.

— Так почему вы в таком случае не хотите помочь следствию?

Старуха, словно израсходовав в крике все силы, сникла, натянула на нижнюю часть лица шаль и смотрела куда-то мимо меня. Только теперь, когда она, видимо, стряхнула с себя не свойственное ей чувство скованности, я понял, что не так уж и стара эта Капитолина Петровна: лет под пятьдесят — не больше. И была когда-то собой недурна…

— Понимаю, — попытался я приободрить ее. — Это большое горе: ваш муж уже не в таких годах, чтобы легко перенести заключение… Возможно, и надолго… Но вы поймите и другую женщину — мать Комкова. Ведь она потеряла сына, и потеряла совсем. Нелепая случайность, но в этой случайности и свои причины. Начальник рудника утверждает, что ваш муж раньше не пил. Это верно?

Молчит. Упорно молчит, хотя на этот вопрос следовало бы уже ответить.

— Вот видите, как обстоят дела… А вы не хотите помочь даже в установлении адреса матери Комкова. Разве вы своим молчанием облегчите участь мужа? А представьте, что это погиб ваш сын… Ваш, ваш, Капитолина Петровна!

Взывая к ее совести, я в третий раз уже перебирал бумаги на столе. Наверное, поэтому, занятый бумагами, я и не расслышал, как в гостиной появилась вторая женщина. И когда прозвучал ее голос — резкий, надтреснутый, словно крик, — я даже вздрогнул от неожиданности.

— А разве она может это представить? И следом — крик Капитолины Петровны:

— Таська! Уйди!

Я повернул голову к двери и увидел рядом с Капитолиной Петровной… ее копию. Только моложе лет на двадцать пять. Да на плечах вместо коричневой шали — пуховый платок. А так… Те же большие глаза, тот же плотно сжатый рот с тонкими губами, те же, только без морщин, короткопалые, но вместе с тем изящные руки, стягивающие концы шали у горла. И то же беспросветное невыплаканное горе во взгляде.

— Кто вы? — удивился я, догадываясь, что это дочь, конечно, и что ее появление, видимо, очень кстати.

— Жена, — буднично, но однако с каким-то бесшабашным вызовом ответила девушка. И вдруг уронила руки, и ее чистое, миловидное лицо перекосила такая же, как у матери, судорога боли: — Вдова, — прошептала она. — Вдова…

— Таська! — резко повернулась к дочери Капитолина Петровна. — Замолчи!

— Ах, ты не веришь? Ты не веришь… — дернула головой вдовушка. — Ты думаешь, все будет по-твоему, по-твоему… Не будет! — выкрикнула она, круто повернулась и убежала, мягко шлепая по полу тапочками.

Не успел я прийти в себя от изумления, как дочь вернулась.

— Вот, вот, смотри, читай! — тыкала она в лицо матери паспортом и еще чем-то — свидетельством о браке, очевидно. — Читай, чать, грамотная!

Я едва успел выхватить из рук матери голубоватый бланк свидетельства — уже наполовину разорванный.

— Что вы делаете! — крикнул я. — Оставьте нас вдвоем.

Капитолина Петровна, еще секунду назад с остервенением боровшаяся с дочерью, тотчас сникла, натянула на голову шаль, стянула концы ее на груди, повернулась и бесшумно исчезла в глубине дома. А дочь, так же как мать сникшая, словно обессиленная после борьбы за паспорт и свидетельство, зашлась в беззвучном плаче.

Я усадил ее на стул, оглянулся — нет ли в комнате графина с водой, — и как мог успокоил. Но успокоилась она не сразу — долго еще всхлипывала, закрывая рот платком. А я тем временем рассмотрел как следует разорванное и измятое свидетельство. Все верно: передо мной сидела жена Комкова, а свидетельство загсом было выдано вчера.

Потом я задал несколько вопросов — не задевая особенно темы, столь страшной для нее сейчас. И кое-что прояснилось. Прояснилось настолько, что хоть сейчас пиши постановление — неизвестно, правда, по какому делу, ибо вряд ли эту историю можно подвести под действие 233-й[12] статьи — скорей уж домострой!

Разногласия в семье Сердюков начались около года назад — когда младшей дочери Тасе исполнилось восемнадцать лет. Сердюки и раньше догадывались, что квартирант, Артем Комков, получивший к тому времени весьма солидную для его возраста, да и для диплома техника должность главного инженера рудника, упорно держится за их дом, за крошечную и в общем-то неудобную комнатку не только ради пансиона, как он утверждал, а из-за Таси, любимицы матери. Но все было более или менее в норме, пока квартирант не заявил открыто, что намерен стать их зятем, — тут Капитолина Петровна и взвилась! Она и раньше-то не очень жаловала квартиранта-умника, который все знает, всех поучает, а тут совсем, как говорится, на стенку полезла: не бывать ему зятем, и баста.

Однако квартирант раз стерпел, два стерпел, а потом так отрезал — Капитолина Петровна и примолкла. Но от своего намерения не допустить брак дочери с квартирантом-умником не отказалась и пользовалась каждым удобным и неудобным случаем, чтобы напакостить Комкову. По мелочам, конечно, но жизнь ведь, как известно, состоит из мелочей!

А отец? А отец в этом конфликте жены с будущим зятем занял довольно странную позицию: сначала был категорически «за», а потом — не менее категорически «против». Жена повлияла, Капитолина Петровна? «Да, да, она Артема просто ненавидела. Это она во всем виновата, она…»

А сам Артем? Почему, решившись и сделав предложение, тянул со свадьбой целый год? Ах, «Москвич»… Конечно, и машина, и свадьба — дело довольно накладное, вот и решили сначала купить машину, а потом уж… А потом отношения между хозяйкой и квартирантом обострились настолько, что ни о какой свадьбе в доме Сердюков нечего было и думать. Вот и решили «обвенчаться тайно» — поставить родителей, так сказать, перед свершившимся фактом…

Значит, в загсе были вчера? И отец об этом знал? «Нет, нет, об этом не знал никто. Мы с Артемом решили сказать им, когда Артему дадут на руднике… Должны были…» Новый взрыв истерики — слезы, судорожно вздрагивающие плечи… Понятно: должны были дать квартиру. Но все разрушила эта нелепая авария — дичайший случай! Вот почему Сердюк такой потерянный, такой угасший — зятя отправил на тот свет. Понятно, почему ему теперь все трын-трава, — понятно.

Я ждал, когда Тася успокоится, на языке вертелся еще один очень важный вопрос, но тут опять залаяла собака, а потом и вообще зашлась от ярости, и я понял, что идет Миша с понятыми. И очень важный вопрос испарился. Был и нет. Второй раз Нечитайло мне сегодня портит допрос — чтоб тебе!..

— Ну что ж, раз вы жена, — попытался подвести я черту нашему разговору, — значит, мы заберем только документы. Но я не нашел в столе ни паспорта, ни военного билета… И в бумажнике не было.

— У меня документы, — отняла Тася от лица платок. — Я боялась, что мама их уничтожит…

— Понятно. Можете принести?

Тася повернулась и, точно как мать несколько минут назад, бесшумно растворилась в сумерках гостиной. Странная семейка, весьма странная…

Нечитайло появился с грохотом — снова что-то опрокинул на кухне.

— Извиняюсь, — сказал он смущенно. — Не хотят, холера их забери, идти в понятые, и только.

— Ясно. Понятые не нужны. Отпусти их домой.

Миша с недоумением оглянулся на мужчин, стоявших сзади него, у дверей в гостиную, потом с тем же недоумением посмотрел на меня…

— Жена, Миша, нашлась. Мы заберем только документы. Отпусти понятых.

Но те и сами все уже поняли. Так же тихо, как поздоровались, они пробормотали «будьте здоровы» или что-то в этом роде и, бесшумно прикрыв за собой двери, исчезли. Да, для нашей Губы не нужно ни радио, ни телефона, ни телевидения — все новости расходятся сами собой. Эпидемически. А тем более такие новости… Тесть задавил зятя! Впрочем, знают ли эти понятые, что их сосед Сердюк в лице своего квартиранта Комкова вчера приобрел зятя? Вчера… Пусть не знали, но о том, что Комков собирается жениться на Тасе, — об этом уж точно всей улице было известно.

В двери бесшумно объявилась Тася. Миловидная юная вдовушка… Не укладывается в голове. Вчера еще…

— Тася, — спросил я ее, принимая документы — в полиэтиленовом мешочке, — вы вчера были весь день дома?

— Нет, — сказала Тася.

— А поточнее?

Она, высморкавшись в платок — точь-в-точь как мать, короткими, отрывистыми фразами, повторяя отдельные, очевидно, важные для нее слова дважды, а то и трижды, стала рассказывать, как прошел вчерашний день. Самый счастливый… Да нет, не самый, конечно, счастливый, вот если бы была свадьба… Но все же. С утра она пошла в парикмахерскую — сделать прическу, потом позвонила Артему на рудник, он приехал за ней на «Москвиче»…

— Позвольте, Тася, — заметив, с каким изумлением разглядывает Нечитайло молодую Комкову, перебил я ее. — Это вы сегодня утром ехали на автобусе с вокзала и…

— Она, — уверенно сказал Нечитайло. — Вспомнил. Она блажила.

— Понятно. Продолжайте, Тася.

Тася, казалось, только сейчас увидела Нечитайлу, поглядела на него, глаза ее округлились от ужаса… Конечно, услышав его голос, она мгновенно вспомнила, как этот грубиян-инспектор оттаскивал ее от искореженного «Москвича», натирал ей снегом щеки. И все такое.

Тася вновь зашлась в беззвучном плаче — теперь от нее не добьешься ни одного слова. Да и пора ее оставить в покое — сколько можно терзать вопросами?

— Забирай, Миша, — показал я на папки на столе. — Поехали.