Мы опять ехали вместе с Архимедом, но на этот раз в голубом самосвале. Архимед угрюмо молчал — не спросил даже, куда мне надо ехать.

— Кто такая Татьяна Георгиевна?

— Бухгалтер рудника.

Да, Нечитайло мне говорил, что в «Москвиче» были два пассажира — мужчина и женщина. Но кто такие — он не знал, оба были без сознания, а документы у них врачи «скорой» искать не стали. Значит, женщина — это бухгалтер рудника.

— Как ее фамилия? Не знаете?

— Как не знаю? Коваленкова. Жена нашего завгара.

— Понятно. А второй, мужчина? Кто он?

— Да это, говорят, командир студенческого отряда. Приехал будто бы подписывать на лето новый договор — кирпичный завод строить, что ли… Подписал…

— А вы его знаете?

— Да Пузанев, думаю. Его отряд тут два лета вкалывал. Наверное, и на третий сезон приехал договариваться…

— Зачем вас возили на опознание трупа?

— Не возили — сам ездил. Автоинспектор засомневался. Какая-то дамочка ехала в автобусе — с вокзала или на вокзал, не знаю, — увидела разбитый «Москвич», остановила автобус и давай блажить, что «Москвич» ее будто. Ну, автоинспектор усадил ее обратно в автобус, а меня послал в морг: нет ли ошибки?

— Ну и что?

— Да никакой ошибки… Артем это.

Архимед опять замолчал, насупился. Переживает… Видно, хорошо знал этого Комкова. Как он там сказал? «Комкова все, брат, знают. Разве что для прокуратуры неведомый…» Надо мной решил поиронизировать? «Никак, товарищ следователь?.. А я тут треплюсь про Комкова…» Ералаш в голове. Собственно, дело ясное: статья двести одиннадцатая, часть вторая — хоть сегодня сдавай в суд. Приобщить к делу акт ГАИ, акт медицинской экспертизы… Пьян ведь был, мерзавец, пьян. Да он, кажется, и не отрицает. А что делать с начальником рудника? Халатность? Да нет, пожалуй, сто семьдесят первая…[8]

— А кто эта дамочка?

— А я ее не видел, — ответил Архимед. — Автоинспектор мне сказал.

— Понятно. Останови.

Давно я уже не заглядывал в этот дом. Все дела…

— Папку возьмите! — крикнул Архимед из кабины.

Я взял. Папка. «Фабрика сухой краски»… Значит, они знали друг друга — Комков и этот… Сердюк. Сидел на подножке… Даже не глянул, кого отправил на тот свет. Впрочем, по машине, наверное, догадался — заметная, красная… А, черт! Откуда мне знакомо это лицо? Такая характерная вдавленность висков… Раз увидишь — на всю жизнь запомнишь. И машина заметная, и владелец заметный… Где хоть он живет? Родителям сообщить надо, а может, и жене… Постой, а та дамочка — не жена? Тогда все правильно. Спросил, интересно, Миша у нее фамилию? А, впрочем, какое это все имеет значение? Двести одиннадцатая, нарушение правил безопасности движения… «Те же действия, повлекшие смерть потерпевшего…» Те же действия… А ведь Нечитайло чудом остался жив — прав капитан. Красный «Москвич»… Акт Нечитайло, наверное, привез уже в прокуратуру — зря я отпустил Архимеда…

— Дядь Валя! Дядь Валя!

И в живот мне со всего размаху ткнулся растрепанный, раскрасневшийся с мороза Сашка. Такие лукавые глаза! Сейчас скажет: «А у нас сегодня пирог с рыбой!»

— А у нас сегодня утка! — выпалил Сашка.

— Ах ты, Сашка, Сашка… Где же ты поймал эту утку?

— А не я, а не я! — запрыгал на одной ноге Сашка. — А ее никто не ловил, а она сама поймалась! А я вам мат сегодня поставлю…

На Сашке старая и большая, видать Иванова, черная шапка. Уши в пролысинах, кромки тоже лысые… Маша жалуется: «Купила новую, по голове, а не хочет носить. Отцова…»

— Давай, Сашка, махнемся шапками?

Сашка мгновенно прекратил прыжки, насупился, нахмурился, глянул исподлобья…

— А что скажет папка?

Папка… Во всех ответственных случаях жизни Сашка неизменно советуется с отцом. А это, конечно, очень ответственный случай — обменяться шапкой, которую носил когда-то сам отец…

— Ну что ж, пойдем выясним, что по этому поводу скажет папка.

И мы пошли. Сашка явно осчастливленный — на дороге поймал дядю Валю, а я… Эх, Сашка, Сашка! Мат ты мне сегодня поставишь — это точно.

А перед нами была улица — два ряда двухэтажных домов из силикатного кирпича — удивительно, как только дети их не путают, — и свежевыпавший, ночью видно, снег на ветках тополей искрился под еще холодным февральским солнцем.

— Дайте ваши следственные материалы, — солидно, чуть напрягая голос, сказал Сашка, отбирая у меня папку. — Убийство расследуете?

— Хм… Чего это тебе взбрело в голову?

— «Фа-бри-ка су-хой кра-аски…» — прочел Сашка. — А разве у нас в городе есть такая фабрика, дядь Валя?

— Хм… А ты ведь как в воду глянул, Сашка. Нет у нас в городе такой фабрики.

— А что есть?

— Рудник.

Сашка озадаченно посмотрел на меня, еще раз, шевеля губами, прочел надпись на папке и спрятал ее в портфель.

— Не поймешь вас, дядь Валя. Говорите — рудник, а тут написано фабрика. Где правда?

— Правда? И то и другое правда, Сашка.

Сашка насупился.

— Такого не бывает, — сказал он. — Все вы выдумываете!

С минуту мы шли молча. А потом я вдруг неожиданно для самого себя сказал:

— А ты, пожалуй, прав, Сашка. Одна должна быть правда.

Мы вошли в темный подъезд, поднялись на второй этаж, Сашка бросил портфель на пол, достал из кармана ключ, приподнялся на цыпочки, вложил в скважину… Все это он делал неторопливо, основательно, и пыхтел при этом, как паровоз, — внизу, думаю, слышно.

Портфель я занес. Сашка включил в прихожей свет, стянул с головы шапку и, не раздеваясь дальше, протопал в гостиную. Я знал, что сейчас будет. Подойдет Сашка к портрету отца и начнет с ним советоваться: «Папка, тут меня один человек просит махнуться шапкой. Ничего человек, я знаю. Да и ты его знаешь — друг ведь твой, дядь Валя. Я бы, понимаешь, папка, и не думая даже махаться с кем-то… Как ты считаешь? Сам, понимаешь, папка, захотел — не я. Честное октябренское!»

Я разделся, снял ботинки, нашел старые шлепанцы, осторожно открыл в гостиную дверь… Сашка разговор с отцом еще не кончил. И я закурил в прихожей.

— Ты чего, дядь Валя, не идешь в свою комнату? — строго спросил Сашка, заглядывая в прихожую. Когда он дома, то со мной на «ты» — по-свойски. А «своя» комната — это Сашкина, которую он с молчаливого одобрения Маши подарил мне с полгода назад.

Маша тогда сказала:

— Правильно, Сашок. Для чего нам три комнаты? Платить за лишнюю жилплощадь… Переезжай, Валя, — это уже мне. — Что ты там один в своей конуре живешь? Неухоженный какой-то.

И вздохнула.

Эту роскошную трехкомнатную квартиру Телегиным дали из расчета на четырех человек: Сашка с Машей, мать Маши, Галина Васильевна, и Иван. Галина Васильевна переезжать к дочери отказалась — у нее свой домик с садиком, в котором она возится все лето, а здесь, в станционном поселке, — что? Камень да асфальт. А Иван в эту квартиру «въехал» уже в гробу. Сколько просил у врачей — отпустите умирать домой… А может, это и к лучшему — для Маши легче. Да и Сашка… Его на похороны даже не пустили — мал еще был.

— Сейчас будем есть утку, — заявил Сашка, гремя на кухне кастрюлями. — Мамка вчера ее зажарила, а есть мне не дала. «Вот, — говорит, — дядя Валя придет, тогда и попробуете».

М-да. В самом деле, вчера ведь я с ней, с Машей, разговаривал по телефону. Неужели сказал, что приду?

С Машей у меня отношения сложные. С одной стороны, мне чертовски хорошо в этой квартире: тепло, уютно… На душе тепло. Но каждый раз, когда собираюсь сюда, к Маше с Сашкой, — словно гири на ногах. Поэтому бываю лишь от случая к случаю. Кляну себя за это. И поделать с собой ничего не могу.

Я прошел на кухню — помогать Сашке. И мы довольно быстро умяли половину отлично прожаренной в духовке утки.

— Была бы собака, — сказал Сашка, — так и ей бы досталось. Вон сколько костей!

— А птичьими костями, Сашка, собак не кормят, — усмехнулся я Сашкиной хозяйственности.

— Это почему? — удивился Сашка, совсем как Иван — изумление словно нарисовано на его широконосой физиономии.

— А потому, что они тогда таскать из воды уток не будут.

Сашка подумал.

— А мы заведем не охотничью. Мне бы любую, дядь Валя, хотя бы овчарку, — заныл вдруг Сашка.

Это старая песенка — про собаку. «А я тут при чем? — говорю Сашке. — Заводи, если тебе так хочется». А Сашка в ответ: «Если б мамка так говорила! А то она говорит: «Как дядя Валя, с собаками я никогда не возилась».

Вот из-за этого, из-за «как дядя Валя…» у нас и все сложности. Из-за этого и застопорился мой переезд в «свою» комнату. Раньше все было ясно-понятно (а может, я был раньше так безнадежно глуп?), и я ни от кого не скрывал, что часто бываю у Телегиных, что с Сашкой мы большие приятели и что если у меня и есть на свете дом, так в этой трехкомнатной квартире. Я и квитанционную книжку у Маши забрал — все ей легче сводить концы с концами. И не только — купил уже туда, в «свою» комнату, стол и диванчик… Даже ночевал там однажды. И полночи слышал, как ходит, ходит по гостиной Маша… Вот тогда я, видимо, и поумнел, с того дня (или ночи — точнее) я и стал врать Сашке, что чуть ли не каждую ночь гоняюсь то за ворами, то за бандитами… Нелепо, понимаю, а что придумать лучше? Самому иногда хочется встать, как Сашка, перед портретом Ивана и посоветоваться: «Иван, тут мне один хороший человек подарил свою комнату. Ничего человек, я его знаю. Да и ты его знаешь. Сашкой звать. Я бы, понимаешь, Иван, и не принял такой щедрый дар, если бы он был от кого-то другого… Так как ты думаешь, Иван? Сам понимаешь, Сашка хочет — не я. Вот какие дела…»

— Ну ладно, Сашка, спасибо тебе за утку.

— Не мне спасибо, — важно забасил он. — Мама жарила.

— Ну, значит, маме спасибо.

— А спасибо надо говорить самому.

— Понял, Сашка. Но сейчас мне надо ехать в прокуратуру.

— А когда в шахматы сыграем? — деловито заспешил впереди меня в прихожую Сашка. — Вечером? Или опять в командировку уедешь?

— Не знаю, Сашка. Служба есть служба.

— А можно, я в твоей комнате поучу уроки?

— О чем разговор, Сашка! Я даже рад буду. Я ведь тебе стол купил — для пятерок по русскому.

А вот это я уже сказал явно зря. Сашка насупился, отвернул погрустневшую мордашку…

— За такими столами работают следователи, — сказал он упрямо.

— Хм… Ладно, Сашка, не поеду я сегодня в командировку.

Сашка просиял. И убежал. А когда я завязал шнурки ботинок, то увидел перед носом два довольно грязных и пахнущих жареной уткой кулачка.

— Выбирай, — сказал Сашка.

Я ткнул пальцем в правый кулачок. Сашка разжал и заканючил:

— Ве-зе-ет… Опять бе-елы-е…

— Могу согласиться и на черные.

— Нет уж, как выпало! — заартачился он. И с тревогой в голосе: — Так я расставлю? После уроков?

— Расставь, расставь…

Сашка, шмыгнув носом, крутнул лобастой головой и ускакал на одной ноге в глубь квартиры. И уже оттуда, из «моей» комнаты, донеслось:

— Ключ не забудь!

А когда я повернулся к вешалке, то увидел, что в рукав моего пальто воткнута старая черная в залысинах шапка.