Мы вышли из машины. Перед нами был огромный, метров триста в диаметре, карьер. Вдали за ним возвышались копры двух шахт, а еще дальше чернел лес. Справа от карьера красным кирпичом на белом снеге выделялись какие-то здания, змеилось полотно узкоколейной дороги, и одна из веток загибалась к нам, вернее — к этой самой «коммунистической фабрике», а вторая ветка убегала направо — к высокому и тоже красно-кирпичному зданию; возле него на стальных опорах покоился огромный цилиндрический котел… Впрочем, присмотревшись как следует, я вспомнил, что такой «котел» видел в Невьянске на цементном заводе — вращающаяся печь.

— А это уже не мы строили, — проследил за моим взглядом Архимед. — Это студенты старались. Цех мумии — будь здоров! Целая фабрика!

— И тоже бесплатно? — удивился я. — Уж больно солидное сооружение. Вообще-то я про эту фабрику слышал, но такой размах!..

— Да не-е… — протянул Архимед. — Разве студентов заставишь работать бесплатно? Это ведь у нас горело: закроют рудник — куда народу податься? Вот и вкалывали всю неделю за субботник… Дак где у них гараж тут? — еще раз с недоумением оглянулся он. — Не вижу. Не построили еще, значит. Придется ехать в контору. А тебе туда же?

— Выходит, туда.

— Ну, тогда покатили.

Контора рудника размещалась в одноэтажном деревянном доме на краю горняцкого поселка. Шофер не стал глушить двигатель.

— Холодно, — объяснил он. — Еще прихватит радиатор — отвечай потом… Не угонят, пошли.

Мы вошли в длинный пустой коридор. Ни души.

— Разбежались было канцелярские крысы, — беззлобно пошутил Архимед. — Но теперь, когда фабрика шурует, опять собираться стали.

Подошли к двери с табличкой «Секретарь». Шофер толкнул дверь по-хозяйски, ногой, я вошел следом.

— Иван, — обрадовался невысокий круглый, словно мячик, и жизнерадостный человек в потертом черном костюме. — К нам? С машиной?

— С машиной, да не со своей, — ответил, пожимая руку, шофер.

— Как не на своей? — закричал человек-мячик. — А я слышу, КрАЗ прибыл. Нам КрАЗы на рудник занаряжают!

— Правильно, на КрАЗе я прибыл. Ваш КрАЗ — куда ставить?

— Постой, постой, Ваня, я что-то не понимаю, у меня, знаешь, с утра от телефона мигрень и все такое…

— Чего там понимать! — горестно махнул рукой шофер. — Сердюк наезд сделал.

— Вот мерзавец! — закричал человек-мячик и заметался по комнате: от двери до столика с пишущей машинкой и обратно. — Покалечил?

— Если б… — угрюмо сказал шофер, глядя себе под ноги.

— Убил! — ахнул, хватаясь за голову, человек-мячик. — Ах, мерзавец, ах, подлец!

— Да он ни при чем, — сказал шофер.

— Это как — ни при чем? — Мечущийся человечек остановился, словно налетел на стену. — Убил и ни при чем?

— Да вот так… Бывает. Дак куда КрАЗ ставить?

— Ваня, миленький, ты меня зарезал. То есть не ты, а этот мерзавец Сердюк. Я ж без сырья остался — фабрика встанет с часу на час. Сгоняй в Зорянку, там экскаватор на ходу, подбрось пару машин… Ну, подлец, ну, мерзавец! Без ножа зарезал. Сколько я этот КрАЗ вымаливал у директора… На́ тебе! Убил человека! Ваня, миленький…

— Я на работе, — хмуро ответил Ваня. — ЗИЛ на шоссе оставил, радиатор разморозит.

— Так я позвоню, все улажу, съезди, Ванечка, будь другом!

— ЗИЛ у меня на шоссе, — рассердился шофер.

— А он без присмотра? Никого там нет?

— Автоинспектор сторожит, — махнул с досадой рукой шофер.

— Ну вот и посторожит еще с полчасика, — обрадовался человек-мячик. — А ты сделай крючочек, подскочи к нему и объясни: так и так, мол, приказали пару раз смотаться в Зорянку. А, Ваня? Ну, миленький…

— Да ладно, — согласился шофер. — Сгоняю. Только вы, Вениамин Вениаминович, завгару позвоните. А то хватится… — Глянул на меня вопросительно: — Вот какие дела, Вениамин Вениаминович.

— Какие, Ваня? — обрадовался тот.

— Да вот, Сердюк, значит… Того, понимаете…

— Понимаю, — подтвердил Вениамин Вениаминович.

— Вот, — вздохнул шофер, переминаясь с ноги на ногу. — Все бывает, не расстраивайтесь здорово. Следователь тут к вам — привез, значит.

— Следователь? — удивился человек-мячик. — Ах, следователь! — воскликнул он наигранно-браво, подскочил и энергично потряс мою руку. — Рад, рад. Степанов, начальник рудника. Прошу.

Мы прошли в просторный кабинет с двумя широкими окнами. Стол с зеленым телефоном какой-то странной конструкции, к столу приставлен торцом второй стол — узкий, для заседаний, стулья вдоль стен… Кабинет начальника среднего ранга. Да еще шкаф в углу с разноцветными кирпичами.

Степанов любезно пригласил меня, а сам прокатился на коротких ножках к своему креслу возле зеленого телефона и рухнул словно подкошенный.

— Да, да, рано или поздно, но вы должны были к нам пожаловать — я это знал, я это чувствовал! — заерзал начальник рудника в кресле, и его толстые, плохо выбритые и какие-то маслянистые щеки мелко, словно от смеха, затряслись при этом. — Удивляюсь, как никто раньше на нас не накапал, — удивляюсь! — соскочил он с кресла, прокатился до двери и обратно, вернулся и уставился на меня маленькими круглыми глазами. — Вы курите? Курите. Ну и курите. А я не курю. Хотя для моей комплекции, все говорят, — курить надо.

Он сел напротив, за длинный «заседательский» стол, потом спохватился, выскочил, обежал кругом свой стол с зеленым телефоном, выдернул ящик, вытащил папку, вернулся и бросил ее передо мной.

— Вот, держите. Все документы. Все наготове. Знал, что прокуратура пожалует, — все знал. Сердцем чувствовал.

Я с недоумением придвинул к себе папку: «Фабрика сухой краски». И чуть ниже и мельче: «Материалы к обоснованию сметы и строительства». Опять эта фабрика? Чего они, помешались на ней?

— Скажите, пожалуйста, кто у вас отвечает за автотранспорт? Завгар по штатам есть?

— По штатам? — быстро переспросил начальник рудника. — А у нас, простите, штаты не того.

— То есть как «не того»?

— Да вы читайте, читайте, не стесняйтесь — для вас, для прокуратуры, и готовил! — развязал передо мной тесемки папки Степанов. — У нас, понимаете, дела такие… Переходные, одним словом. Вроде, с одной стороны, рудник, а с другой — и не рудник. Все не того. Не только штаты. Все! — прихлопнул он толстой ладонью по папке. — У нас все на коммунистической сознательности. Мы, знаете, делаем такое дело… Ого! Всесоюзного значения. А, погодите! — с неожиданной для его комплекции прыткостью подскочил он, протянул руку к телефону и выдернул из-под него какую-то бумажку. — Вот, полюбуйтесь. Нашлись-таки хозяева, нашлись, но когда? Им, видите ли, подай фабрику на голубом блюдечке с золотой каемочкой. А когда я у них валялся в ногах — дайте, христа ради, дайте хоть сто тысяч! Разве дадут? Мы вас не знаем — вы для нас не существуете. Нет такой фабрики — и баста. Есть Верхнегубинский, понимаете, комбинат, состоит он, понимаете, в Министерстве черной металлургии… А сейчас мы существуем! Для всех существуем! Даже для химиков! Но попробуй попроси у них опять эти жалкие сто тысяч — шиш с маслом! — поднес он к моему носу жирный кукиш. — А краски им дай. Взять не дать, это я знаю. Читайте, читайте!

Я был просто ошеломлен таким натиском… Кукиш!.. Придвинул к себе подброшенную бумажку и стал читать. Это была телеграмма:

«Срочно сообщите объем запланированного выпуска сухой охры и мумии на текущий год, отпускные цены реализации централизованного планирования и распределения продукции по основным отраслям промышленности строительства. Зам. начальника Союзглавхим Власов».

— Ага, — опять подскочил и понесся к двери Степанов. — Наша фабрика для них не существует, а план они нам спустят. Понимаете?

— Не понимаю.

— Ага, не понимаете, — обрадовался Степанов, подбегая к столику. — Сейчас, сейчас вы все поймете, — бормотал он, раскрывая папку и выкладывая передо мной газетные вырезки, сметы и еще какие-то документы.

— Да, да, я знаю, — швырял все новые и новые бумажки Степанов. — Я знаю, нас зовут бунтарями. Мы, видите ли, приказ директора комбината не выполнили. Главный инженер комбината мне прямо с трибуны на собрании так и сказал. «Ты, — говорит, — товарищ Степанов, саботажник. Ты, — говорит, — не только сам не подчинился приказу директора, но еще и горняков подбил на неподчинение». — «Ну и что? — говорю я ему с места. — Если приказ неправильный — народ все равно поймет. Мы в эти шахты вбухали десятки миллионов рублей, а теперь их демонтируй?! Это государственный подход к новой экономической реформе? Это, — отвечаю я ему с места, — антинародный подход! Это, — говорю я ему прямо в лицо, — дискредитация экономической реформы!»

Степанов бегал от стола к двери, вокруг меня, размахивал руками, хватался за сердце, закатывал глаза, грозил кому-то кулаком… Он обрушил на меня такое словоизвержение, что я лишь спустя некоторое время начал понемногу разбираться, отчего клокочет и неистовствует этот энергичный и круглый человек.

Во-первых, я и сам кое-что вспомнил. Года три-четыре назад, когда в газетах было опубликовано постановление о новой экономической реформе, прокурор Бурков решил просветить своих подчиненных и пригласил для этой цели экономиста… С завода? Или из города? Убей бог, не помню. Но вот о чем говорил нам тогда экономист, — помню.

Начал он с далекой истории: «Зарождение металлургической промышленности на Урале связано с деятельностью нескольких предпринимателей — заводчиков…» Упомянул фамилии Демидова, Яковлева, Губина… Все железо сплавляли по рекам, да и сами фабрики строились возле рек… Да, в этом суть — хорошо помню: «Если посмотрите на карту, то все старые заводы, легко убедиться, находятся в стороне от удобных, экономически выгодных магистралей, разбросаны там-сям — где руда была и реки. И большинство заводов, когда стали прокладывать железные дороги, остались в стороне от главных экономических трасс. Тем не менее вплоть до тридцатых годов эти заводы по-прежнему оставались центрами уральской экономики…»

Дальше, помню, лектор рассказывал о том, как в первые пятилетки на Урале были построены заводы-гиганты — Магнитка, Новотагильский… Ага! «И вот с тех пор старые, как говорят на Урале, демидовские заводы повисли на экономике тяжким бременем. Малопроизводительный труд, устаревшее оборудование, дедовская технология… Только наш, Верхнегубинский комбинат в год от государства получает до миллиона рублей дотации — чтобы свести концы с концами…» Значит, экономист был заводской? Ага… И вот, кажется, суть: «Чтобы выйти при новых экономических условиях из убыточных предприятий в рентабельные, трест Уралчермет разрешил дирекции Верхнегубинского комбината перейти на дешевый качканарский концентрат или соколовско-сарбайскую руду. Качканар — это гигант, полная механизация, руда там дешевая, да и гораздо лучше нашей — верхнегубинской. Вот почему свой собственный рудник мы решили закрыть. Комбинат при новой системе материального стимулирования и планирования не может быть больше нахлебником у государства…» Хм, а закрыть рудник, выходит, так и не удалось? Лекция-то, дай бог памяти, была года три назад… И рудник превратили в фабрику красок? Любопытно, но какое это все имеет отношение к аварии на вокзальном шоссе? Даже если руководители рудника и отказались выполнить приказ директора комбината… Какое мне дело до их фабрики красок? Меня интересует сейчас, кого нужно привлекать к ответственности за неисправный автотранспорт, если у них вообще есть такой ответственный…

— Вениамин Вениаминович, — воспользовался я секундной паузой, когда начальник рудника упал в свое кресло возле зеленого телефона. — Кто у вас на руднике отвечает за автотранспорт?

— Как кто? — удивился Степанов. — Начальник рудника.

— То есть вы?

— За автотранспорт я отвечаю сам, — с гордостью сказал Степанов. — Я этот автотранспорт сам добываю. Сам за него и отвечаю.

— А знаете ли вы, товарищ Степанов, что сегодняшняя авария с Сердюком произошла из-за неисправности машины?

— Как так? — подскочил он. — Мне сказали в гараже, что машина вполне исправна. Тормоза?

— Нет, обогрев машины.

— А-а! — отмахнулся Степанов. — Про обогрев я знаю. Чепуха. Сердюк жаловался, но это, конечно, чепуха. Водитель он прекрасный, опытный, на фронте танк водил… Не замерзнет.

— Замерзнуть он не замерз, а одного человека убил и двух тяжело ранил.

— Ах, да! — побежал опять к двери, схватившись за голову, Степанов. — Вот мерзавец! Вот подлец! Напился?

— Было и это. Но не это главное.

— Как не это главное? — воздел руки к потолку начальник рудника. — Непьющий шофер — это знаете что такое? Золото, а не шофер. А тут, гляжу, раз про него сказали — накеросинился, второй, третий… Не пил! Вы говорите, даже за руль сел пьяным? Да разве такой шофер… А-а! Мерзавец!

— Вы кто по образованию, товарищ Степанов?

— Геолог, — поспешно ответил он.

— Значит, в автомобилях не разбираетесь?

— М-м-м… — помялся Степанов. — Ни бум-бум, — честно признался он затем.

Я достал из кармана документы Сердюка: водительское удостоверение, техталон… «Как же Архимед поехал на КрАЗе без техталона? — вспомнил я про шофера, которого Степанов уговорил пару раз смотаться за рудой в Зорянку… — Его же нельзя было отправлять с неисправной системой отопления!» — разозлился в следующее мгновение.

Ага, вот и путевой лист… И без листа поехал! Проклятье!

— Ваша подпись? — показал я Степанову путевой лист.

— Моя, — не колеблясь, подтвердил он.

— Почему же вы, не разбираясь в автомобилях, подписываете путевые листы? Да еще на неисправную машину! Зачем вы Ивана послали на этом КрАЗе в Зорянку? Немедленно верните!

— Но он же исправен был! — опять в отчаянии схватился за голову Степанов.

— У него, повторяю, не работает обогрев ветрового стекла!

— Ну и что?

— А вслепую можно вести машину?

— М-м-м… — промычал Степанов, сжав виски ладонями. — Понимаю. Я вас очень хорошо понимаю. Судить будете?

— А у вас дети есть?

— Есть, — поспешно сказал Степанов.

— Тогда будем судить.

— Почему?

— А потому, чтобы вы помнили в следующий раз, когда будете подписывать путевой лист, что у других тоже есть дети. Возможно, и у того, кого ваш Сердюк сегодня отправил на тот свет, и у самого Сердюка, которому вы обеспечили тюремное заключение лет на пять, если не больше. Это вам понятно?

— Понятно, — повесил голову Степанов. И вдруг наклонился ко мне, едва не повалив стол. — Машина не моя, а завода. У нас, на руднике, нет своего гаража. Когда я выпросил этот КрАЗ у директора, завгар клятвенно заверил, что машина исправна. Могу я ему верить или нет?

— А когда это было?

— Ну, дней десять назад, — неуверенно ответил Степанов.

— А путевой лист действителен только на один день. Десять дней назад обогрев ветрового стекла мог работать, а сегодня — нет. И не завгар расписывался в графе «Автомобиль технически исправен», а вы. Это вам понятно?

— Понятно, — опять сник Степанов. Грустно покачал головой и вдруг с жаром воскликнул: — Я только один раз сам подписал путевые листы. Нет, нет! — замахал он руками. — Не думайте, что я пытаюсь оправдываться. Просто так уж получилось. В машинах разбирается главный инженер рудника — он сам шофер. С шоферами он имеет дело, я только добываю автотранспорт у директора.

— Но вы мне только что сказали, что за автотранспорт отвечаете вы!

— Ах, глупость! — подскочил и понесся к двери Степанов. Вернулся и рухнул на стул, словно куль картошки. — Стыдно, товарищ следователь, очень стыдно. И вот что такое сидит в человеке? — постучал он себя по груди. — Вот каюсь, даю слово жене: все, не буду больше увлекаться наполеонизмом. Она меня все корит: «Ты, Веня, как пуп…» Не поп, а пуп, — уточнил Степанов. — «Все пыжишься, — говорит жена мне, — все у тебя «я» да «я»… Лопнешь ведь, Веня. Попомни мое слово». Вот. Лопнул. Наболтал вам глупостей и лопнул.

Он вздохнул и стал собирать в папку документы. Все аккуратно собрал, уложил, завязал тесемки и подвинул мне.

— Возьмите. Это я для вас, для прокуратуры, готовил.

— Да ведь я к вам совсем не по этому делу! — не выдержал я — что за человек! Ему за рыбу, а он тебе — за мясо… Я ему об аварии, а он мне — о своей фабрике. — Сколько вы сегодня подписали путевых листов?

— Два, — упавшим голосом сказал Степанов.

— Верните сейчас же обе машины в гараж! Ваша подпись на путевом листе недействительна!

— Я вас понимаю… — пробормотал Степанов, покорно встал, обогнул стол и поднял трубку своего зеленого телефона.

— Алло, Наденька? Соедини-ка меня с Артемом Владимировичем… Как нет? Не приехал из Стройбанка? Не понимаю…

Положил трубку на место… «Какой Артем Владимирович? — насторожился я. — Позволь, позволь… — вспомнил я в следующее мгновение вопросительный взгляд Архимеда — уже у дверей. — Так вот он что хотел сообщить Степанову! Вот это дела…»

— Кто такой Артем Владимирович? — спросил я у Степанова, который вяло, словно карась на воздухе, шевелил толстыми губами — видимо, размышлял.

— А? — поднял голову начальник рудника. — Мой главный… Главный инженер рудника, — поправился он следом. — Пока не вернулся из банка…

— Комков?

— А вы знакомы с ним? — обрадовался Степанов. — Мы с ним-такое дело затеяли! Свой кирпичный завод будем строить! На десять миллионов кирпича в год! Артем — это такая голова…

— Почему вы ему звонили насчет возвращения автомашин в гараж?

— А кому же? — удивился Степанов.

— Не знаю кому, но машины немедленно верните для техосмотра в гараж. Звоните завгару.

— Но почему завгару, голубчик? Ведь завгар же, сукин сын, немедленно эти машины переадресует! А Артем…

— Нет больше вашего Артема.

Секунду-две Степанов немигающим, непонимающим взглядом молча рассматривал меня, словно видел впервые, потом широко раскрыл рот, зашлепал толстыми губами, захрипел, лицо его медленно посерело…

— Вы шутите, голубчик, вы шутите, — пролепетал он. — Я понимаю, понимаю… Сердюк убил человека, я виноват — судите, но зачем так… шутить?

— Какие шутки! Вот его документы, — подал я начальнику рудника водительское удостоверение Комкова.

Степанов тупо смотрел на зеленую книжечку, не притрагиваясь к ней. Потом поднял на меня взгляд и затряс головой:

— Нет, нет! Вы шутите. Я понимаю: вам хочется меня деморализовать. Наказать, так сказать, морально.

За моей спиной заскрипела дверь. Я оглянулся: у двери, переминаясь с ноги на ногу и глядя под ноги, в пол, с непокрытой головой стоял Архимед.

— Не шутит он, Вениамин Вениаминович, — глухо сказал Архимед. — Сам сейчас видел. Автоинспектор гонял в морг — на опознание. И Татьяна Георгиевна с ним была в машине.

— И Танечка, — прошептал Степанов. — Зачем я ему купил машину? Артем… Прости меня…

Он схватился за грудь, Иван подбежал, быстро налил из графина воды и дал ему выпить. Вода из стакана лилась по подбородку — на галстук, рубашку, а в горле у начальника рудника что-то булькало и хрипело.