Авария произошла примерно на половине пути — между городом и станцией. Уже за полкилометра я увидел скопище машин — движение по привокзальному шоссе довольно большое. А в центре этого скопища метался разъяренный Миша Нечитайло: «Сдай назад! Куда прешь? Я тебе… Стой! Прокол сделаю! Не видишь? Стой, говорю!»

Миша пробивал дорогу «скорой помощи».

Наконец «скорая», истошно вопя сиреной, выбралась из затора и на бешеной скорости понеслась к городу.

Я огляделся. Поперек дороги, подмяв, словно жестяную банку, новенького «Москвича», стоял десятитонный КрАЗ. На подножке КрАЗа, опустив голову, сидел водитель. А вокруг клокотала толпа — того и гляди, устроят самосуд.

Поздоровавшись с Мишей, я подошел к «Москвичу». Какой роскошный, однако, кроваво-красный цвет! Ярче светофора. Не заметить такую машину… Хм.

Удар пришелся по левому борту. Стекла выбиты, крыша вмята бампером КрАЗа, обе дверцы вдавлены внутрь кузова… Без автогена их, пожалуй, теперь и не откроешь. Но почему «скорая» не взяла водителя? Сидит, уронив голову на баранку… Мохнатая модная шапка…

Подбежал Миша.

— Сукин сын! — бросил он злой взгляд на кразовца. — Налижутся, как свиньи… Куда лезешь? Я тебе сейчас просечку в правах… — А это уже чересчур ретивому водителю «Волги», судя по номеру — горисполкомовской. — Почему не увезли? — кивнул я на шофера «Москвича». — А как его вытащишь? — горестно махнул рукой Миша. — Баранкой придавило. Да и куда везти? В морг надо — готов, преставился. У, гад! — погрозил Миша кулаком в сторону водителя КрАЗа, по-прежнему сидевшего на подножке.

Я оглянулся: да, шофер «Москвича» был уже в мире ином. Любой тяжелораненый, даже без сознания, все же сохраняет в своей позе, в облике что-то такое… дыхание жизни, в общем. А тут… Полная отрешенность. Сколько перевидал всяких смертей, а все равно каждый раз… Словно впервые видишь. И никогда, видно, не привыкнешь. В морге на них смотреть как-то легче. Раз в морге — значит, все кончено…

— Врачи удостоверили?

— А! Чего там удостоверять… — в голосе Миши прорвались тоскливые нотки. — Он ведь, — кивнул Миша на кразовца, — по скуле сначала врезал «Москвичу», а уж потом по борту проехался. Сам знаешь, что при этом бывает с водителем. Если бы хоть вытащить можно, может, в операционной что-нибудь и смогли бы сделать… Взял фото? Сними, как есть, да я разгоню пробку. А ну, разойдись, не мешай работать следственным органам! — закричал Миша, наступая на толпу зевак.

Нечитайло шумел даже лишку. И не только чересчур для своего чина младшего лейтенанта ГАИ, но даже для самого себя — Миши Нечитайлы, балагура и неунывахи, он сегодня был шумен лишку. Взвинченный какой-то. Впрочем, авария «с похоронкой», как выражается Миша в подобных случаях, может вывести из себя даже такого флегматика, как наш прокурор Бурков.

Я сфотографировал машины — общим планом, потом крупно — «Москвича» с мертвым шофером и подошел к водителю КрАЗа.

Шофер — уже немолодой, заросший щетиной, грязный какой-то — посмотрел на меня с тупым недоумением.

— Сядьте на свое место.

Встал, зашатался. Конечно, пьян.

Я отошел, взял в видоискатель ветровое стекло КрАЗа… Стекло так промерзло, что шофера за ним видно не было. Вот мерзавец! Мало — пьян, так даже стекло от инея не очистил. Вернувшись к КрАЗу, я открыл дверцу и сфотографировал шофера за рулем.

— Чья машина?

— Рудника, — ответил он, не глядя на меня.

— Почему ездите с замерзшими стеклами?

— Чего? — теперь он повернулся ко мне. — А я что, задницей его отогрею?

Понятно. Не работает система обогрева. А в путевом листе, разумеется, пометка: «Технически исправен».

— Почему обогрев не работает?

— А это уж вы механика спросите. Мне сказано — езжай, я и поехал.

Отвечал он неохотно, сквозь зубы, и было такое впечатление, что отвечал это вовсе не он, а кто-то за него.

— А выпить тоже было сказано?

— А ты попробуй сам посиди в этом гробу! — вдруг окрысился шофер. — Враз околеешь.

— Ну вот, видите, до чего ваша выпивка довела!

Шофер опять опустил голову.

— Да чего его воспитывать? — раздался сзади меня голос Миши. И — к шоферу: — Я тебе сколько сигналил «стой»? А ты с какой скоростью ехал?

Тот угрюмо молчал.

— Семьдесят — не меньше, — продолжал с яростью Миша. — Это в городской-то черте! Да на ледяной трассе! Судить тебя, су. . . А, чего с пьяного возьмешь!

— Зачем выскочил перед машиной? — И опять такое впечатление, что за шофера сказал кто-то другой. — У меня окна заморожены — как я ваши сигналы замечу?

— Вот потому и выскочил вперед, чтобы заметил… А ну, разойдись, разойдись! — закричал Миша. И шоферу КрАЗа: — Заводи двигатель, назад сдай!

Но сдавать назад в кабину КрАЗа полез сам.

Через пять минут пробка рассосалась. На шоссе остались только КрАЗ, искалеченный «Москвич» да Мишин мотоцикл. А я тем временем попытался восстановить картину аварии.

У Нечитайлы на подвыпивших шоферов, как он сам выражается, нюх. А тут еще замороженные стекла — такого Миша не мог пропустить никак. Но водитель КрАЗа то ли чихать хотел на автоинспектора с его сигналами, то ли в самом деле не видел его… И Миша бросился в погоню.

За КрАЗом он гнался не меньше километра — значит, скорость тот развил порядочную. Возможно даже, что шофер заметил погоню и решил уйти на большой скорости. Так или иначе, но Мише ничего не оставалось, как рискнуть своей головой — впереди был станционный поселок, школа, дети… Нельзя было пускать КрАЗ в поселок — это понятно. А вот что было дальше… Очевидно, Миша решил загородить дорогу своим желто-синим мотоциклом — у шоферов на милицейские мотоциклы вырабатывается условный рефлекс: никогда не наедут, даже в пьяном виде. А водитель КрАЗа, вместо того чтобы тормозить или завалить машину в кювет, рванул руль влево, на встречную полосу, а тут откуда-то вынырнул этот самый красный «Москвич». И тоже, видать, шел на приличной скорости. Вот тебе и дорожное происшествие…

Подошла милицейская машина со слесарями, экспертом и капитаном — Мишиным начальником. Следом фургон «спецмедслужбы». Эксперт поздоровался за руку, капитан — мы с ним знакомы только официально — козырнул издали, и они втроем, капитан, эксперт и Нечитайло, стали измерять тормозные пути. А слесари тем временем разобрали спинку переднего сиденья и высвободили наконец водителя.

— Отнесите его в машину, — приказал капитан. И мне: — Акт по аварии вам передать?

— А что в акте будет?

Капитан поморщился. Проводил взглядом мертвого шофера, которого парни поднимали в милицейский фургон «спецмедслужбы», и сказал:

— Нечитайло должен быть на его месте. Как остался жив — ума не приложу.

И замолчал. Потом коротко вздохнул и протянул мне бумажник.

— Документы погибшего.

— Машина личная?

— Да. Собственная. Осенью регистрировал — помню. Единственная в городе такая красная. Запомнишь.

В бумажнике была сберегательная книжка, немного денег, какие-то банковские квитанции, техпаспорт и удостоверение шофера-любителя. Капитан был прав: машина зарегистрирована в ноябре: тогда же, в ноябре, было выдано и это удостоверение… «Комков Артем Владимирович…» С маленькой фотографии на меня глядело страшно знакомое лицо. Где я видел этого человека? Лицо чуть сплюснутое в висках, тонкий нос, цепкий, умный взгляд…

Подошел Нечитайло. Багровый и злой. Врезал, значит, капитан Мише за аварию.

— Тебе мои показания нужны? — спросил Нечитайло, пряча глаза.

— Что показали замеры тормозных путей?

— Мог остановить. У, су. . . — скрипнул Миша зубами, бросив взгляд на водителя КрАЗа, которого расспрашивал капитан. — Мог остановить. Ну, может, слегка бы подцепил меня… Даже не нажал на педаль! Объехать решил… Налижутся, понимаешь!

— Понятно. К акту приложите схему аварии и расчеты. Так?

— Это уж ты у капитана спроси. Мое дело маленькое.

— Ладно. Но акт ты мне в прокуратуру доставь.

Мертвого водителя и шофера КрАЗа увез капитан. Мертвого в фургоне, в морг, живого — с собой, на судебную экспертизу. Успею еще на обоих насмотреться. А сейчас меня интересует балда механик, который подписывает путевые листы, не заглядывая в машину.

— КрАЗ ты погонишь в гараж? — спросил я Мишу.

— Найду кого-нибудь, — ответил Миша. — Отбуксирую «Москвича» в горотдел, а потом займусь КрАЗом. А что?

— Да я бы хотел повидать завгара с рудника.

— А, — сказал Миша. — Это правильно. Вломи ему за обогрев. Сейчас организую.

Он остановил самосвал, поговорил с шофером. Тот из кабины вылез недовольный. Подошел к КрАЗу, залез, захлопнул дверцу. Я тоже залез — с другой стороны. Шофер нажал на стартер, завел мотор — все молча и хмуро.

— Так и поедете? Стекло хоть протрите.

Я — не Миша, на мне милицейского мундира нет, а что я следователь — на лбу не написано.

— А тебе что? — буркнул шофер. — Сидишь — и сиди.

Пришлось проявить власть.

— А ну, протрите стекла!

— Тоже мне… — пробормотал парень, но стекла все же протер. Правда, через минуту ветровое опять затянуло инеем.

В кабине нестерпимо воняло соляркой, меня мотало из стороны в сторону, и я с тоской подумал, что опять ввязался не в свое дело. Пусть бы с этим растяпой — завгаром разобралась сначала автоинспекция — это их в конце концов дело, а я уж по их рапорту решал бы: привлекать его или просто потребовать, чтобы сняли с работы в двадцать четыре часа.

И еще — погибший водитель, хозяин красного «Москвича»: сколько же ему было лет? Не больше тридцати… Но где я его видел? Такое знакомое лицо!

— А где у них гараж? — размышлял вслух шофер. — Вроде на руднике гаража не было… Хотя там сейчас такая пертурбация! Автозавод построят — никто не удивится.

— Это как понимать? — удивился я.

— А вот так и понимать. Про самстрой слыхал?

— Слыхал немного.

— Народная стройка, значит. Вот на руднике все самстроем и двигают. Как при коммунизме: с песнями, а зарплаты не требуют.

— Вот как? — вновь удивился я. — Любопытно.

— Верно, любопытно, — оживился шофер. — У меня батя пенсионер, второе лето отбухал на фабрике. Цех охры строили, а прошлым летом — цех мумии. Краска такая — коричневая… Ну и давит! — поежился шофер. — Февраль кончается, а тут мороз под сорок. Ты постой, я тут сбегаю в одно место, — сказал он, подворачивая к столовке.

Двигатель глушить не стал. Неужели тоже решил «согреться»? Ну и паразит!..

— Химией займемся, — заявил шофер, вернувшись через минуту и доставая из кармана носовой платок с солью. — Стянул. Очистил солонку. А что делать? — Насыпал на ладонь из платка соли, поплевал и стал натирать ею замерзшие стекла. — Соль, она хорошо помогает градусов до двадцати, — объяснил шофер. — Но мы еще секрет знаем, — подмигнул он, протирая стекла рукавицей.

Стекла просветлели, оттаяли. Шофер протер еще раз — рукавом пальто, достал пачку с папиросами, выкрошил из них на ладонь табак и энергично натер этим крошевом сначала ветровое, а потом и боковые стекла.

— Что, интересно? — засмеялся он. — Я, брат, табачок как рацпредложение толкал — не вышло! Десятку даже не дали. «Ты, — говорят, — свой табачок Архимеду предложь — может, он тогда не простудится в своей ванне…» С тех пор братва меня Архимедом и кличет! — расхохотался шофер. — А зря не дали. Табачок — вещь полезная. Воду отталкивает — будь здоров!

Стекла и в самом деле больше не обмерзали. Но зато кабину словно туманом затянуло.

— Комковский «Москвич» трахнули? — вдруг неожиданно спросил шофер. — Красный, гляжу, приметный. Докатался… Сам-то хоть жив остался?

— А вы его знали?

— А кто ж Комкова не знает? Комкова все, брат, знают. Разве что для прокуратуры неведомый… Деятель! Так что с ним — жив?

Значит, этот Архимед не подозревает, что я из той самой прокуратуры, которая не знает Комкова?

— А кто он такой — этот Комков?

— А кто… А кто ты такой, чтоб меня допрашивать? — покосился на меня шофер и вдруг присвистнул: — Ай-яй! Вот это дал прикурить! Никак, товарищ следователь? То-то, гляжу, автоинспектор усердие проявляет. А я тут треплюсь насчет Комкова… Прошу извинить, не подумайте чего плохого: батя на Артема молится — министром, говорит, будет! Голова… — И сам покрутил с усмешкой головой. — Это точно: не министром, так около этого, а будет.

— Не будет, — вырвалось у меня неожиданно.

— Это как понимать? — бросил на меня быстрый взгляд шофер. — А-а… Ясно-понятно. То-то, гляжу, удар по левой скуле такой, что… Ясно-понятно.

И замолчал угрюмо.

— А откуда ваш отец знает Комкова?

— Дак откуда… — неохотно ответил Архимед. — Дак оттуда, с фабрики и знает.

— На которой два года работал без зарплаты?

— Ага, — вяло согласился шофер. — Да если б сам только! И нас с братишкой заставил — заводной у нас батя. «Я, — говорит, — научу вас коммунистической сознательности!» Вы случайно Григория Ивановича Чумарина не знаете?

— Нет, не знаю.

— Ага. Это батин приятель. Вместе когда-то на заводе работали. Давно было, правда, во вторую еще пятилетку… Тогда и в партию оба вступили. Вот с партии-то у них и началось все. Пришел однажды к нам Григорий Иванович и говорит: «Ты, Никифор, чего буржуем заделался?» А батя как взвился! «Сад завел? — загибает палец Григорий Иванович. — А еще второй сад под боком — дома. А на товарищеском — дача купецкая…» Ну, наступил он тут бате на больной мозоль! Да еще попрекнул тем, что ягоду батя продает на рынке. Сам он ягоду, правда, не продает, соседку на это дело пристроил, но все равно — торговля ягодой! И тут его Григорий Иванович так прижучил, что батя, бедный, лапки кверху: на все готов. Слышу, а Григорий Иванович, значит, так внушительно бате долбит по книжке — Ленина читает. Ну, о коммунизме там, о бесплатном труде…

— «Доклад о субботниках»?

— Да вроде. Там еще о бесплатном труде так здорово, понимаешь, говорится…

— Коммунистическое начинается только тогда, когда появляются субботники, то есть бесплатный, не нормированный никакой властью, никаким государством труд отдельных лиц на общественную пользу в широком масштабе…

— Во-во! — подтвердил Архимед. И покосился на меня: — Ишь ты, ну и память!.. А батя себе эти слова, значит, даже выписал — на стенку повесил. Для нас с Сенькой. «Вот что, дармоеды, — заявил, — государство, значит, вас обучило бесплатно, кормит с моей помощью, можно сказать, бесплатно… Все! Ша! Теперь государству требуется ваш бесплатный, коммунистический труд». А в чем дело оказалось? А дело в том, что горняки отказались закрыть свой рудник: не желаем — и баста. Руда на железо больше не годится? Дак на краску сгодится! А чтоб краску выпускать — цех надо построить! Вот Григорий Иванович и подбил своих корешей-пенсионеров и моего батю, значит, бесплатно построить цех охры. А пенсионеры, значит, своих подчиненных — у кого кто: сыновей так сыновей, братьев так братьев… Все в дело! Ну и нас с Сенькой батя туда же — на воспитание коммунистическим, значит, трудом… И что ты думал? — усмехнулся Архимед. — Заставил ведь работать, старый черт! Он у нас, батя, зверем становится, как до работы дорвется. «Я, — хвастает перед Чумариным, — люблю работать, Гриша. Мне бы лет до ста дожить, да все с топором. — Он у нас всю жизнь плотником, — уточнил Архимед. — А работа она, хошь знать, слаще бабы бывает — умей только ее взять, работу!» И мне: «Я те, дармоед, из дому выгоню, коль лодырствовать будешь! Никакой тарахтелки не увидишь!» А я все, признать надо, к бате клинья подбивал: «Дай маленько на «Яву»…» Вот и пошла у меня, значит, жизнь распрекрасная: восемь часов баранку на самосвале откручу, перекусил дома — и айда на самстрой! В грузчики определил батя. «Тебе, Ванька, — говорит, — полезно сменить профессию. Днем ты все больше задницей работаешь — на сиденье своем елозишь; а теперь поработай спиной да ногами. Оно вроде физзарядки и получится. Утром физзарядку не делаешь? Ну дак вечером!..»

— И что думаешь? — опять усмехнулся Архимед. — Построили ведь фабрику! Вот она, наша коммунистическая! — ткнул он рукой в низкое приземистое здание, сбоку которого возвышались две черные металлические трубы на проволочных оттяжках. — Гудит!

И оглянувшись вокруг:

— Дак где у них тут гараж? Куда эту бандуру ставить?