«И все сбылось и не сбылось…» Проклятая песенка. Застряла в голове… Однажды Галочка сказала: «Ты, Валька, по своей природе маньяк. Если бы я знала, как твою маниакальность направить в нужное русло, я была бы счастливейшей женщиной». Может быть, Галочка, может быть… «И счастья нет, и счастье ждет…»

Но как знобит! Я так, наверное, и просидел всю ночь на кровати, прижавшись спиной к горячей батарее. А голова… Пустое жестяное ведро. Только вот эта проклятая песенка все вертится, вертится перед глазами… И такое чувство, что я бегу, бегу за последним вагоном… «Поезда нужно не догонять, а встречать». Кто ж это мне сказал? Душно, жарко…

Я стоял на самом солнцепеке. Для меня все было кончено — я это знал. Галочка на выпускной вечер не пришла. Галочка вообще не показывалась во дворе, когда я мел тротуары. А я уже с дипломом юриста все тянул и тянул свою дворницкую лямку, я никак не хотел примириться, что больше Галочке не нужен.

Наконец мести тротуары дольше стало просто неприлично, даже до меня дошло, что я своими метлами над Галочкой издеваюсь, и я их сдал в ЖКО вместе с ключом от полуподвальной полуквартиры, где впервые познал свое горькое счастье. Я собрал свои пожитки в чемодан, захлопнул дверь квартиры на французский замок, занес ключ слесарю-водопроводчику и демонстративно медленно прошел в последний раз под окнами Галочкиной квартиры. Я твердо знал: она дома. Она еще никуда не выходила. И может быть, увидит меня в окно.

Я прошел до ворот, взглянул на часы и придал своей физиономии озабоченный вид: ах, черт побери, я ведь забыл дома… Неважно, что я забыл дома, но я вернулся к дверям своей бывшей полуквартиры опять под окнами Галочкиной секции. У дверей я хлопнул себя по лбу: ах, дурак! Ключи-то ты уже сдал! И пошел обратно к воротам, не забывая озабоченно поглядывать на часы. Раза два я, как бы между прочим и совершенно равнодушно, скользнул взглядом по стеклам, в которых билось, рассыпаясь на зайчики, жаркое июньское солнце. И мне показалось, что за одним из стекол мелькнул женский силуэт… Неужели Галочка?

Я приехал на вокзал за два часа. Час я стоял у главного подъезда, терпеливо торчал на самом солнцепеке. Но здесь я был виден, и мне была видна вся огромная, запруженная автомобилями и автобусами привокзальная площадь. Потом я сдался и побрел к кассам. Купил билет до Верхней Губы и… опять вернулся на солнцепек, к главному подъезду вокзала, откуда мне было все видно и откуда я был виден сам.

В поезд я сел за пять минут до отхода. «Сел» — не то слово. Вагон был переполнен настолько, что и стоять-то негде было, не то что сидеть. Но меня в тот момент волновало не место на скамье, а место у окна. Увы! Все словно с ума посходили: повысовывались в окна, орут, машут руками… Кое-как я отвоевал себе кусочек окна, через который мне был виден кусочек перрона и стены павильона «Соки, воды». Крики стали громче, отчаянней — поезд тронулся, пошел. А я почувствовал, как во мне что-то ссыхается и жухнет. И в тот момент, когда я решил уже выбраться на свободу — из-под чьих-то тел и голов, нависших надо мной, я увидел на перроне Галочку. «Галочка! Галочка…»

Я ее видел две-три секунды — не больше. Она стояла посреди перрона в ослепительно белом платье, с высокой прической и букетом ландышей — моих любимых цветов, которые я ей часто дарил летом. Она была такая чистая и неприступная, что толпа провожающих обтекала ее, словно хрупкий драгоценный сосуд, который может рассыпаться в прах от одного неосторожного прикосновения. Она стояла посреди перрона, гордая и несчастная. Я это понял с первого взгляда, я понял, что она меня любит, что она клянет себя за свою дурацкую настырность, что она дорого бы дала за то, чтобы я сейчас оказался рядом с ней…

А над моей головой все быстрее, быстрее отстукивали колеса по стыкам эту проклятую песенку: «А счастья нет, а счастье ждет…»

Я, согревшись у батареи, видимо, уснул. Потому что вдруг так отчетливо увидел белый пакетик, в каких аптекарши продают порошки… Я даже держал в руках этот пакетик, ощущая сквозь бумагу твердые комочки пилюль… А на ослепительно белой бумаге рукой Галочки было написано: «Прощай».

Я проснулся от собственного крика: «Нет! Нет!..» Не так совсем было. «Ты пришел? — сказала она. — Слава богу, что ты нашелся…» Нет, не так, не так… Я вернулся в Город. Я вернулся в Город самым первым поездом, как только утряс все дела с оформлением на работу и с гостиницей.

Я опять, я хорошо все помню, долго и с отчаянной решимостью слонялся под Галочкиными окнами, я болтался на улице в районе трамвайной остановки, пока не сообразил, что Галочка, видимо, уехала на пляж. Но и на пляже я ее не нашел, хотя, кажется, заглянул в лицо каждой загоравшей на песке девушке.

Тогда я бросился к кинотеатрам. Я обходил один кинотеатр за другим, я ходил от одних касс к другим, ходил, обливаясь потом, страдая от духоты и жары и отлично понимая, что все мои поиски напоминают поговорку об игле и стоге сена. Но каким-то шестым чувством я знал, что все равно ее найду. Не знал я только одного: увижу-то я ее в Верхней Губе.

Я вернулся в Губу под вечер и прямо с вокзала отправился на пруд. Смыв с себя пыль и страдания, я вспомнил, что на свете существуют еще и столовые. И только проглотив двойной обед, я поплелся в гостиницу, чувствуя себя при этом несчастнейшим на свете человеком… Я вошел в фойе, сделал два шага по направлению к администратору и остановился как вкопанный: в кресле у фикуса сидела Галочка.

— Ты пришел? — сказала она. — Слава богу, что ты нашелся…

А потом я Галочку провожал домой, в Город, и вокзал после ее отъезда казался мне пустой мусорной корзиной… А поезда нужно встречать, а не догонять. Кто ж это сказал? И так отчетливо я видел этот белый пакетик…

Я вскочил, перед глазами у меня все поплыло, закачалось… И догадка, мелькнувшая в моей больной голове, пропала. Но я уже знал, что надо делать. Надо все перерыть вверх дном, не может быть, чтобы мне это просто пригрезилось — белый пакетик с аккуратным твердым Галочкиным почерком… Вот он! Какой дурак, какой слепец…

Прямо посреди стола, на книге, белел клочок бумаги. Я схватил, поднес к глазам… «Прощай. Не ищи меня. Не судьба нам с тобой».

Несколько минут я сидел оглушенный. А перед глазами все крутилась и крутилась эта песенка… «А счастья нет, а счастье ждет…»

Нет, Галочка, нет. Тут что-то не то. Василий Николаевич прав: я где-то допустил страшную ошибку. Чего-то не учел. Не понял. Я упустил момент… Нет, это Иван упустил момент. А я еще нет. Я еще все поправлю. Я знаю, что надо делать. Я знаю, что я вернусь, а ты… «Ты пришел? Слава богу, что ты нашелся…» Но ты должна знать, куда я поехал. Ты все должна знать, все…

И снизу я приписал: «Галочка! Я у тети Таси». Еще что-то надо… Пальцы не слушаются… Но самое главное я все же написал. Остальное она поймет. У нее светлая голова, у моей Галочки… Как же я опоздал вчера к поезду? За эти три дня я даже часы не проверил ни разу… И поезд ушел, унося мое счастье… А поезда нужно не догонять, а встречать. Да кто ж это сказал?

Как мучительно болит голова! Такое ощущение, словно гвозди в висках…

И вдруг я отчетливо увидел перед собой чистый гладкий лоб и чуть косящие на меня темно-серые, почти черные в гаснущем свете декабрьского дня глаза, в глубине которых что-то мерцало и беспокойно переливалось… Страх? Странно, однако, какой-то страх… «М-да… Одно из двух. Или ты что-то не договариваешь, или что-то еще не знаешь. Ответь мне на вопрос: кто мог взять одежду Зорянкина из медпункта? Ну, хотя бы версии!» А у меня, Василий Николаевич, в моей пустой и больной голове — ни одной версии… Только вот страх в глазах у Любаши…

Я опустил на пол чемоданчик, куда успел сбросать кое-что для тети Таси… Какой же, однако, странный этот страх! Я изо всех сил пытался не упустить из виду эти наполненные страхом глаза. Я чувствовал, что в этом сейчас мое спасение, и это чувство было похоже на облегчение, которое испытывает человек, медленно, неудержимо скользящий по гладкому льду к черной проруби, когда ему вдруг удается зацепиться за трещинку во льду. Надежда на спасение.

Я оставил чемоданчик и пошел. На улице меня встретил порывистый снежный ветер. И это было хорошо: ветер в одно мгновение продул мою больную голову, и продул настолько, что меня самого вдруг охватил какой-то безотчетный страх, словно выскользнула из-под онемевшей от холода руки трещинка во льду, и я снова, медленно и неудержимо, заскользил к черной проруби…

Конечно, это было чистейшим свинством вламываться в женское общежитие в шесть утра. Но мне было не до церемонностей: меня словно плеть подгонял страх — скорей, скорей!

В дверь я барабанил с такой силой, что перебудил, наверное, весь этаж. Наконец мне открыли. Две разобранные постели, две заспанные девушки… Но, может, это и к лучшему, что третью уже увез муж. И не она мне, третья, сейчас нужна, а первая.

— Люба, куда вы дели одежду Зорянкина?

В темных Любашиных глазах испуг сменился страхом. Нет, не страхом, а паническим ужасом. Так вот кого она боялась все время! Не отчима, а меня самого. Меня, следователя Зайцева…

— Вы знали, что я искал?

— Знала, — прошептала Любаша.

— Значит, вы обманули меня? Так? Так? — повторил я дважды, чувствуя, что срываюсь уже на крик.

Надо взять себя в руки. Успокоиться. Надо. Не это сейчас главное — не одежда…

— Валя, — повернулся я к Зиминой. — Выйдите, пожалуйста, в коридор.

Зимина скривила губы. Не очень-то ей хотелось выходить в коридор…

— Ну что ж, рассказывайте, Огуренкова, — едва сдерживая себя, чтобы опять не сорваться на крик, приказал я. — Все, Огуренкова, рассказывайте по порядку. Как вы, живя на шестьдесят пять рублей в месяц, ухитряетесь еще откладывать на сберкнижку, как вы познакомились с Зорянкиным… Где вы все-таки работаете — в медпункте или в больнице?

— По совместительству, — прошептала Любаша.

Ах, по совместительству!..

— Понятно. Значит, вы в больнице слышали, как Вера Петровна уговаривала Зорянкина подать заявление в прокуратуру… Так? Так. И вы сказали Вере Петровне, что одежду кто-то выкрал. Эта новость, естественно, подтолкнула Зорянкина к более решительным действиям. Так? Так. Но зачем вы это сделали? — закричал я, теряя остатки самообладания.

А лед скользит, скользит перед глазами… Скорей, скорей!

— Отвечайте на вопросы. Быстро. Точно. Когда вы познакомились с Зорянкиным?

— В июле, — прошептала Любаша. — Мы всей комнатой поехали на пикник, а там оказались ребята из проектно-конструкторского…

— Вы знали, что Зорянкин любит Простову?

— Н-нет… То есть да, — поспешно поправилась Любаша.

— Черт подери!.. Простова была с Кондаковым в ссоре? Ну когда вы выезжали на пикник? Быстро отвечайте, не тяните!

— Да-а…

— А точнее?

— Он… Она… сказала… он ей изменил, — пробормотала Любаша. — Он на практике был, — заторопилась Любаша. — В Кемерово. И прислал такое письмо…

— Ясно. А что случилось на пикнике? Я имею в виду Простову и Зорянкина?

— Н-не знаю…

«Не знаю»? Ну уж — хватит!

— Не врите! Вы все прекрасно знаете. Что у них произошло на пикнике?

А лед скользит, скользит…

— Они… ходили купаться. А потом…

— Что потом?

— Они долго купались, — прошептала Любаша.

Так вот почему Зорянкину снилась раздевающаяся девушка! Отомстила, значит, за измену… А потом опомнилась. И Зорянкин сбежал куда глаза глядят. В ремонтный так в ремонтный. Только бы не видеть своей осатаневшей возлюбленной…

— От кого Кондаков узнал об этом долгом купанье?

Любаша опустила голову.

А прорубь все ближе, ближе…

— Ну! Я вас спрашиваю?

— Он сам… Сам догадался, — прошептала Любаша.

Может, и сам. Неважно. Не в нем сейчас дело… Никак не нащупываю главное.

— Откуда вы знаете меня?

Любаша молчала.

— Рассказывайте, рассказывайте! — прикрикнул я на нее.

— Я… вас… знаю давно, — прошептала Любаша, не поднимая головы и совершенно забившись в угол на своей кровати. — Еще… с прошлой осени. Я увидела вас вдвоем. Я подумала: какая у вас красивая жена. На вас я сначала не обратила даже внимания. А потом… Потом подумала: какой вы интересный человек, если вас любит такая красивая женщина. А потом я случайно узнала… Когда вы приходили летом, до аварии еще… У нас было тоже происшествие — горновой плеснул на ботинок чугуном… Я узнала, кто вы… Что вы… — замялась Любаша окончательно и закрыла лицо руками.

Я вспомнил наше знакомство в медпункте: с каким она меня разглядывала изумлением! И страх — настоящий, натуральный, когда узнала, что я — следователь… «Я знала… знала, что он найдет меня». Какой дурак! На такую детскую попался уловку. И даже потом, после поездки в Рудянку, после разговора с ее отчимом, когда уже все, кажется, стало ясно… Проклятая вруша! Ведь отчим же ясно сказал: «Рыба ищет, где глубже… Это мы понимаем… Характер, стало быть, у нашей Любаши такой…» Какой дурак! Водила тебя за нос… Какой страх в глазах! Актриса… Наконец-то прозрел: тебя она боялась, а не отчима. И знала ведь, что в медпункт приду именно я — меня ждала! И одежды Зорянкина в медпункте уже не было — вот откуда ее страх.

— А потом вы узнали… От Зорянкина?.. Что я не женат. И начали фантазировать.

— Да, — робко обрадовалась Любаша. — Я понимаю, что плохо это — придумывать про жизнь. Но тетя Настя всегда так расспрашивает…

— И вы ей сказали, что работаете заведующей медпунктом, что у вас есть прекрасный муж… Или жених?

Любаша покраснела.

— И наконец появилась блестящая возможность представить тете Насте своего прекрасного мужа, — вспомнил я свое кошмарное пробуждение в понедельник.

Любаша покраснела так, что заалели даже уши.

— Почему же вы все-таки спрятали одежду Зорянкина? Вы в самом деле хотели ему помочь? Начнется следствие, я как дурак буду искать… Месяц, два, а там, глядишь, Зорянкин и выздоровеет?

Молчит Любаша. Закрыла лицо руками…

— Ах, вот в чем дело! — сообразил я. — Вы знали, что следствие буду вести я — такое условие поставил сам Зорянкин. И вы моментально сориентировались: чтобы я почаще бывал у вас в медпункте… Понятно.

Да, теперь-то тебе все понятно…

Я опустился на стул — выдохся. А черный лед перед глазами кружится, кружится… «А счастья нет, а счастье ждет…» Молчит Любаша, забилась в угол… Прощай. Ослепительно белый пакетик…

— Когда вы видели в последний раз Зорянкина? — бросился я к Любаше, вытаскивая ее из угла. — Отвечайте! Живо!

— Вчера…

Любашу от страха так трясло… Или это меня так трясет? Вчера… Вчера была Зимина… Моэм… Идиотский урок софистики… А позавчера я был… Помолвка. Так вот о чем Зимина спорила с Зорянкиным! «Когда в жизни его не ждет ничего, кроме боли и горя…» Но нет, нет… Я еще успею, успею…