Галочка. Сидит, склонившись над бумагами…
— Здравствуй, Галочка. Ты уже вернулась?
— Здравствуй, — подняла голову Галочка, скользнув по мне безразличным взглядом. Таким безразличным, что… Сердце сжалось.
С минуту или две я сидел, тупо уставившись на огромный мраморный чернильный прибор. Зачем он на моем столе? Давным-давно уже все пишут шариковыми ручками… Надо что-то сказать, это просто нелепо — так долго молчать, она же ждет, что я скажу. Но что сказать?
— Знаешь, Галочка, за эти три дня я столько передумал… — Ложь ведь все. Первый день проспал, второй проездил в Рудянку — с Любашей, а третий… Тоже с Любашей. Будь все… — Я не могу без тебя. Не нахожу себе места. В голове у меня черт те что делается. Столько за эти три дня натворил глупостей! Стыдно вспоминать.
Молчит. Сидит над бумагами… Да и что она мне может сказать в ответ? «Нашел чем удивить! Что ты вообще умеешь делать, кроме глупостей и ляпов?» И права ведь она — вот в чем дело. Когда я посмотрю на себя со стороны… Мальчик на побегушках, следователь по квартирным склокам… Цыпленок, одним словом, — прав Василий Николаевич.
— Понимаешь, Галочка… Я понимаю, что ты во мне разочарована, что тебе опостылела наша… наше существование… Но… Да, я тебя понимаю: с этим надо кончать. И я кончу — вот увидишь! Но ты понимаешь, вот так получается… Ивана врачи приговорили. Может, конечно, еще и ошибка, все бывает… А Иван вот… поминки устроил. А я пришел его проведать… Ну и… В общем плохо Ивану. Он, кажется, все знает. Разве можно его сейчас оставить, а? — взмолился я.
Галочка наконец оторвалась от бумаг, откинулась на спинку стула, скользнула еще раз по мне безразличным взглядом… Хоть бы слово!
— Мы ведь с тобой уже столько лет… Да, я знаю, что ты хочешь сказать, — заторопился я, чувствуя, как ей надоел мой лепет, а главного я еще так и не сказал. — Я все эти три дня… Ну, не все… Понимаешь, Галочка, я не могу без тебя жить, я вообще не могу представить… Понимаешь? Ну, что случится, если мы проживем в Губе еще две-три недели? Вдруг у Ивана все образуется, сделают ему операцию… Да и Зорянкин, тоже ведь — знаешь ведь, как там обстоят дела. А я для тебя все сделаю. Я понимаю, зачем ты ездила в Город. Надо, конечно, что-то решать. Ты ведь с мамой говорила, да? Ну, что ж, раз другого выхода нет… Поживем пока у твоих родителей…
По прекрасному, чистому лицу Галочки пробежала болезненная гримаса — словно зуб заныл. Я это по себе знаю — как дернет, вот так же перекосит тебя всего…
— Понимаешь, Галочка, — окончательно теряю и мысль, и логику, и вообще что надо ей сказать такого, чтобы она меня наконец поняла. — Тут все как-то наслоилось: Зорянкин, Иван, новые штаты, твой день без содержания… И у меня такое чувство, что я что-то сделал не так. Может, и по отношению к тебе. Может, я вот никак не могу понять… Нет, не то. Не могу я, понимаешь, чтобы тебе было плохо. Не могу. И вообще не могу, чтобы кому-то было от меня плохо. Нельзя свое удовольствие строить за счет… ну… чтобы были несчастны другие.
А вот это я сказал уже зря. Лишнее. Галочка поморщилась опять, словно от зубной боли…
— Прости, — забубнил я виновато. — Я совсем не хотел…
— Хватит, — отрезала Галочка. — Мы это с тобой уже обсуждали много раз.
И уткнулась в бумаги.
А я чувствовал себя совершенно больным. Тупая ноющая боль в затылке, какой-то сумбур в голове… Зачем я ее обидел? В чем она передо мной виновата? Это я перед ней трижды виноват! Теперь она и вообще со мной разговаривать не будет — ясно как божий день. Намолол какой-то чепухи…
И тут зазвонил телефон.
— Тебя, — сказала Галочка.
— Кто? — встряхнулся я, не дай бог — Любаша! Только еще ее не хватало.
— Главврач заводской больницы, — усмехнулась Галочка — зло так, иронически. А я вдруг сообразил, что спасен.
— Галочка, — обрадовался я звонку Веры Петровны, хотя, спрашивается, чему обрадовался, идиот? — Это про Ивана, ты послушай тоже. Я просил ее узнать точно — понимаешь? Ты послушай, послушай…
Я схватил трубку.
— Вера Петровна? Здравствуйте. Зайцев.
Несколько секунд в трубке слышалось легкое покашливание. Я это заметил уже: когда Вера Петровна хочет точно обдумать ответ, начинает покашливать. Курит она, конечно, как паровоз…
— Я должна вас огорчить, — услышал я наконец без всяких предисловий и прочего. — Вашему коллеге операцию, конечно, сделают. Но надежд практически нет.
Я молчал, наверное, целую вечность. Язык онемел. А Вера Петровна на другом конце телефона все покашливала, покашливала… Из транса меня вывел легкий щелчок в телефоне — это Галочка осторожно положила трубку параллельного.
— А как себя чувствует Зорянкин? — нашел я наконец в своей взбаламученной голове первые попавшиеся слова.
— Не нравится мне что-то его вид, — тотчас ответила Вера Петровна.
— Да? Тогда я сейчас к нему приеду.
— Приезжайте, — сказала Вера Петровна. — Он будет вам рад.
Галочка смотрела в окно. Зябко сложила руки на груди, стянув полы шерстяной кофточки… Вид у нее был тоже измученный и усталый.
— Я съезжу в больницу, Галочка, ладно?
Ничего не ответила. Как будто и не слышала.