Галочки не было и в следовательской. А на столе записка: «Срочно к В. Н.!» Почерк Волошевского.

Галочки не было и у В. Н. А сам В. Н. почему-то был в кабинете прокурора. Принимал гостей. Одного я узнал сразу. Он тоже меня признал — кивнул даже. Это был зам. Островников. А вот второй… Второй, как потом я выяснил, тоже был замом — заместителем главного инженера комбината. Тем самым замом, который вместе с Островниковым подписал акт о несчастном случае с инженером Зорянкиным.

Я устроился на стуле у стены — у самой двери. Волошевский рассеянно кивнул в ответ на мое тихое «Здравствуйте», а Василий Николаевич лишь окинул меня подозрительным взглядом. Говорил Островников. А говорил он о вещах мне уже знакомых: о том, что прокуратура своими действиями вольно или невольно, но осложняет и без того сложную обстановку на заводе, о том, что вторичное расследование совершенно ясного, многократно проверенного дела порождает на комбинате нездоровые слухи о халатности руководителей доменного цеха… И тэ дэ, и тэ пэ.

Я с недоумением посмотрел на Василия Николаевича: почему он позволяет, пусть даже и представителям общественности, вмешиваться в предварительное следствие? В конце концов есть суд — пусть к суду и апеллируют со своей сложной обстановкой! Но Василий Николаевич, видимо, знал кое-что больше меня, поэтому хранил невозмутимое молчание. Но вот знает ли он о том, что Кружилин не только признал свою вину, но даже представил график хронометража аварии? Сказал ли ему об этом Волошевский? Ведь он «протоколировал» каждое слово допроса Кружилина!

— А между тем, — продолжал Островников, — суть расследования, как нам стало известно, сводится к тому, чтобы ошельмовать одного из самых уважаемых на комбинате людей. Во имя чего? Ведь было уже следствие, которое полностью подтвердило выводы комиссии по расследованию обстоятельств несчастного случая с инженером Зорянкиным! Во имя чего, спрашивается, надо вновь доводить человека до предынфарктного состояния, сеять нездоровые слухи, осложнять работу дирекции и общественных организаций комбината?

От безупречно гладких, логически увязанных и обоснованных мыслей и рассуждений Островникова меня медленно и неудержимо начало кружить. Как на карусели. Круг за кругом, круг за кругом… Не знаю, как бы я высидел до конца это странное совещание, если бы слово не было передано второму заму.

— Я понимаю благородные намерения прокуратуры, — начал второй зам, и его сбивчивая, с многочисленными покашливаниями речь остановила наконец кружение карусели. — Действительно, с травматизмом у нас неблагополучно. Но только ли у нас? К глубокому сожалению, такая картина характерна практически для всех старых на Урале металлургических заводов. А их, товарищи, сейчас еще сохраняется до тридцати. И не потому сохраняется, что без них не обойтись, хотя, возможно, есть и такой элемент. Но государство, как вам, возможно, известно, отпускает ежегодно на дотации для старых уральских заводов двадцать миллионов рублей прежде всего потому, что эти заводы невозможно закрыть по социальным причинам. По социальным, товарищи, а не по экономическим.

Заместитель главного инженера обтер лицо носовым платком, отдышался и продолжал:

— Да, мы вполне понимаем ваши благородные намерения: привлечь внимание общественности и партийных органов к сложной ситуации, сложившейся на комбинате по части техники безопасности… Мы все понимаем, товарищи: надо! Но чего больше принесет громкий судебный процесс — пользы или вреда? Без сомнения — вреда. Потому что изменить существенно на комбинате обстановку с травматизмом, прежде всего в горячих цехах, можно лишь единственным способом — вообще ликвидировать старые цехи. Но куда мы денем, чем займем триста доменщиков, сто восемьдесят сталеплавильщиков, четыреста пятьдесят прокатчиков? Это же кормильцы почти двух тысяч семей — весь город живет за счет комбината! И закрыть комбинат — значит закрыть город, товарищи…

— Все ясно, — наконец обрел дар речи наш шеф. — Благодарю вас за информацию.

— Но мы не сказали самого главного! — спохватился Островников. — Поскольку завком профсоюза удовлетворил все материальные претензии инженера Зорянкина, больше того — ему выделена за счет завкома для завершения лечения путевка в черноморский санаторий, дирекция, завком считают необходимым обратиться к прокурору города с убедительной просьбой прекратить следствие, которое, как теперь я думаю, вы и сами понимаете, чем может обернуться для комбината.

— Все ясно, — поднялся Василий Николаевич. — Мы вас поняли. Если прокурор города сочтет доказательства по делу недостаточными, дело будет прекращено.

Он подал руку сначала Островникову, потом второму заму. А затем оба зама так же чинно распрощались с нами — со следователями. Но знают ли они, что Волошевский и был как раз тем представителем прокуратуры, который согласился с мнением комиссии?

— Ну-с, что скажет по этому поводу первый следователь? — повернулся шеф к Волошевскому.

А тот развел руками: о чем говорить? Все ясно было еще в сентябре…

— Я ведь уже сказал, что не вижу оснований для такого серьезного судебного процесса.

— А что скажет второй следователь? — воззрился на меня шеф.

А я думал в этот момент совсем о другом: где все же Галочка? Пропала…

— Мы располагаем показаниями четырех свидетелей, — медленно начал я перечислять свой актив, — историей болезни, наконец, показаниями самого подследственного и графиком хронометража, которые убедительно…

Но думал я все равно о другом.

— Что за график? — впился в меня шеф взглядом.

— Ты напрасно, Валентин, — вмешался Волошевский, — так легковерно относишься к этому хронометражу. Для суда хронометраж не доказательство. Я тоже в свое время вычислял все эти минуты. Чтобы закурить, надо минимум полминуты. А закурить мог и шихтовик, и сам Кружилин. Вот тебе и точность графика. Разве может кто в той нервозной обстановке помнить абсолютно точно, вплоть до минуты, что он делал?

— Ясно, — сказал шеф. — Все материалы ко мне на стол.

Все материалы я принес ему в его кабинетик, он уже ждал.

— Давай, — протянул он руку к папке, развязал рывком тесемки, веером разложил перед собой бумаги и нашел что нужно: показания Кружилина и его график хронометража аварии.

Сначала он пробежал взглядом показания. Потом с минуту или две изучал график. А изучив, отшвырнул его в сторону.

— Филькина грамота, — заявил он. — И ты это собирался приобщить к делу?

Я в это время думал совсем о другом. Поэтому и не понял сразу, из-за чего на меня вдруг взъелся шеф.

— Чтобы через два дня вместо этой филькиной грамоты, — загремел шеф, — у меня на столе лежал акт экспертизы! Ясно?