Мы подошли к крыльцу и обили ботинки от снега. Любаша — нога об ногу, а я о дверь. Прошло с полминуты, дверь отворилась, и на пороге возникло взъерошенное чудовище, именуемое Телегиным на бюллетене.

— А, Заяц! Проходи, проходи. Ты мне как раз и нужен. А это кто? — вскинулся Телегин на Любашу.

— Свидетельница Огуренкова.

— Хы… Свидетельница. А мне она зачем — свидетельница? Мне и без свидетельниц хорошо.

Любаша стояла ни жива ни мертва.

— Она со мной, — разозлился я на Ивана.

— Хы… С тобой. Ну, проходи, свидетельница. Хотя нет, не проходи. Вот тебе трешник — дуй за «Столичной». Копейки сама добавишь. Только смотри — «сучок» не бери. У меня язва — мне «сучок» противопоказан! — с явной гордостью, что справился с таким трудным словом, сказал Иван. — Дуй, свидетельница!

Любашу и в самом деле словно ветром сдуло.

— Ну и скот ты, — обозлился я на Телегина. — Куда ты послал девушку?

— Садись, — приказал он, не обращая на мой гнев ни малейшего внимания. — Выпьем.

— Я уже выпил — хватит. А где Маша?

— У тещи, — пробурчал Иван, разливая остатки водки. — А где ты уже приложился?

— На свадьбе.

— Хы… А теперь выпьешь на поминках.

— На каких еще поминках? — насторожился я, мгновенно вспомнив утренний разговор по телефону с Машей: «Ой, Валя, как боюсь… Рак ведь у него, Валя…» — Что тебе врачи сказали?

— На каких… — пробурчал Иван. — На телегинских.

— Брось дурака валять! Перед девушкой-то… Нужно ж хоть немного держать себя в руках… Посмотри на себя в зеркало! Что врачи сказали?

— А пошли они… Ничего не сказали.

Значит, Маша не ошиблась… У меня закачалось перед глазами — стол, стаканы, пустая бутылка, небритый Иван…

— Когда будут делать операцию? — с трудом преодолел я головокружение.

Иван посмотрел на меня: «Дурак ты, Заяц. Или меня за дурака считаешь? Никакой операции не будет. Никому она не нужна — эта операция. Хирургам — лишние хлопоты, а мне… Дайте мне спокойно дожить свое». Вот что я прочел в совершенно трезвом и ясном взгляде моего друга Ивана.

— Болит? — невольно отвел я глаза в сторону.

— У человека всегда что-нибудь болит, — ответил Иван. — Давай выпьем. Держи стакан!

Я взял.

— Выпьем. Выпьем за светлую память Ивана Телегина, — с чувством, с пафосом произнес Иван — понесло!

— Ты совсем свихнулся!

— Я? — рассмеялся жидким смешком Иван. — Не-е… Не свихнулся. Думать всегда полезно.

— Ну и… Додумался! Кончай ты свое «лечение»!

— Хы… Кончай. А я давно кончил. Я не лечусь, а поминаю. Понял? Я уже помянул Абросимова — был такой подонок, царство ему небесное… Булкина, Булкой его звали, помянул, и Гниду, и Дрона… А вот сейчас дошел до буквы «ты».

— Опять во сне видел «вышку»?

— Видел, — согласился Иван. — Вот дошел до буквы «ты» и стал думать: что за человек был Иван Телегин? А, Заяц? Можешь мне ответить?

На душе у меня было муторно. Иван и раньше как начнет «лечиться», так и пошел вспоминать о своей прежней службе в войсках МВД. «Профзаболевание, — с тонкой сочувствующей улыбочкой говорит по этому поводу Андрей Всеволодович. — Шахтеры страдают силикозом, шоферы — радикулитами, а наш брат — рецидивами совести…»

— Ты что — всех приговоренных уже перебрал? — разозлился я на Ивана — вот он тут чем весь день занимался!

— Всех? Хы… Разве всех переберешь? Да я им регистр не вел. Кто что заработал, тот и… А все же люди, Заяц. А? Почему им не жилось, подонкам, как людям? — с тоской вырвалось у Ивана. — Давай выпьем, а то и тебе «вышка» будет сниться. Я знаю, вижу… Ты ведь раньше скорый был на руку: собрал улики, допросил кого надо, трах-бах — и обвинительное заключение на столе у начальства. Дело сделано — можно гулять смело. А теперь, гляжу, не то: сидишь ты, сидишь над бумагой… Оно и правильно: на бумаге, может, запятую лишнюю поставил, а ведь эта запятая, между прочим, в обвинении. А, Заяц? И может, не запятую надо бы, а точку. Любим мы запятые — вот в чем дело. Чем больше запятых, тем внушительней, солидней, понимаете, дело выглядит… Давай, Заяц, лучше выпьем. За светлую память…

— Опять ты за свое! Ты, кстати, Василию Николаевичу нужен — обвинительное заключение не написал. А ему дело нужно сдавать в суд.

Иван неожиданно расхохотался:

— Хы… Хы… Василий Николаевич? Не было у меня такого… Не поминать! Выпьем лучше за светлую память Ивана…

— Не буду.

— А я говорю — будешь. Будешь! — вздыбился вдруг Иван, и от его прежней трезвости не осталось следа. — У меня в колонии всегда был порядок. Понял? Я непорядка не потерплю! Сядь и не рыпайся, — надавил он мне на плечи. — Вот так. А теперь выпьем за светлую память… Да где она, свидетельница, мать твою?..

Раздался глухой стук. Телегин, еще раз рявкнув на меня «Сидеть! Ни с места!», бросился к двери, открыл. Любаша подала колбасу, батон… У меня рухнула последняя надежда: бережно, словно новорожденного, принял в свои лапищи Иван бутылку «Столичной».

— Заходи, свидетельница, садись, — указал на стул он. — Садись, выпьем за светлую память… Да садись ты! — рявкнул он на Любашу.

Любаша присела на кончик стула. Телегин разлил водяру по стаканам. Любаше — четверть, а нам — по половине.

— Выпьем за светлую память… Пей! — прикрикнул он на меня, дождался, когда я опрокину, и выпил сам. Вытер губы рукавом и в одно мгновение перехватил мою руку, которую я протянул за колбасой.

— Ты куда? — прикрикнул он опять на меня. — На поминках не закусывают. Нехорошо нарушать порядок… Я непорядка не потерплю!

И Любаше:

— А ты на нас, свидетельница, не смотри. Ты закусывай, твое дело маленькое. Ты свое дело сделала, а теперь мы должны выпить за светлую память Ивана Телегина. Хороший был человек — верно?..

Был…