От Сидоренко я вышел злой: ведь ясно, что с Телегиным плохо, что на это «пожарное» дело нужно назначать нового следователя… «С Телегиным вопрос решен! — разъярился шеф. — Какой еще рак? Телегин трусит вырезать свою язву, а вы готовы поверить любой ерунде!» Иногда Сидоренко бывает так упрям — хоть головой о стенку, все равно не поможет. А может, и в самом деле Иван насчет рака… то есть насчет отказа врачей делать ему операцию пустил слухи? На него, правда, не похоже, но хирургов он действительно боится панически. «Бандит, Валя, сознательно нож пускает в дело редко — от глупости больше или со страху. Да и как от такого ножа защититься — знаешь. А тут тебя уложат, свяжут еще… Не-е, Валя, хирурги точно хуже! Сознательно режут…» Софистика, конечно… Но факт остается фактом: бандитов, даже вооруженных, Телегин не боится, двух или трех сам задерживал, а вот к хирургам и вообще к врачам хоть под конвоем отправляй. И Галочки нет… День без содержания! Что она задумала? Если твердо решила перебираться к матери… Так ее ведь могут и не отпустить — не отработала свое. Мы же обсуждали, Галочка сама все отлично понимает: «Тут, Валька, заколдованный круг. Даже если я тебя образумлю и ты решишь расстаться с Губой, то что делать мне? Меня с тобой отпустить могут в единственном случае: если мы с тобой оформим наши отношения. А как мы можем оформить, если…» И дальше опять: дома у нас нет, гостей пригласить некуда, справить настоящую свадьбу — денег нет, колец нет… «Жизнь у меня одна, Валька. И я хочу, чтобы у меня все было настоящее. Это ты понимаешь?» Это-то я понимаю… Но что толку от моего понимания!

С огромным трудом заставил я себя заняться делами. Заявление, постановление, еще одно… А это, о привлечении в качестве обвиняемого, я так и не закончил. Почему? Нет уверенности? Нет, материалы, как говорит мой коллега Волошевский, достаточные даже для Верховного суда. Теперь, когда в моих руках график хронометража аварии, все показания свидетелей, формально Кружилина выгораживая, фактически утверждали, что он виновен. Статья сто сороковая, часть вторая. А может, и сто семьдесят вторая. Халатность.

Так что же тогда не дает мне покоя? Такое чувство, что следствие я провел, не зацепив главного. Так иногда бывает при дорожных авариях: все следы налицо. У ГАИ нет никаких сомнений, шоферу отпираться бессмысленно, да он и не отпирается… А на суде выясняется, что за рулем сидел брат шофера.

Так я и просидел весь день над пачкой бумаг, бессмысленно скользя взглядом по строкам акта протоколов допросов, выписки из истории болезни, незаконченного постановления… Почему?

«Почему разбилась чашка из японского сервиза?» — мелькнула мысль и прилипла. Почему Галочка не сказала, зачем ей понадобился день без содержания? Почему разбилась чашка из японского фарфора…

«В конце концов, — иронически заметил бы мой коллега Волошевский, узнав, что я вновь направился в заводское общежитие, — у следователя, если он хочет затянуть следствие, всегда найдется причина оправдать свое безделье».

«И откуда в тебе такое неуемное желание докопаться до третьего дна? — иронически удивился бы Василий Николаевич на этот счет. — Тебя, видимо, надо перевести на сдельную оплату труда — тогда ты, возможно, научишься ценить время, отводимое тебе на следствие». А Телегин? Что бы по этому поводу сказал мой друг Телегин?

При мысли о Телегине у меня опять нехорошо засосало под ложечкой. Эх, Иван, Иван! Как же ты проворонил свою язву? «Знаешь, Заяц, столько приходится писать всяких бумаг! Я так всегда стараюсь выудить собственноручные показания. Зачем из подследственного тянуть жилы, когда он может сам все разъяснить на бумаге? Нет, Заяц, не понимаем мы, как бумага нас губит. Живое слово — оно и есть живое. Так что двигай в общежитие, коль у тебя кошки на душе скребут. Посадить человека куда проще, чем понять…»

И вдруг я сообразил: Вера Петровна! Вот кто мне сможет ясно и вразумительно объяснить, почему врачи отказались Ивану вырезать его язву.

— Вера Петровна? Здравствуйте, Зайцев из прокуратуры… Что? Нет, пока ничего нового… Ну, почему же толкусь на месте? Материалы я собрал уже вполне… Я помню, помню… Да я совсем не об этом! У нас тут такое дело…

И дальше я ей объяснил, что меня мучает и что она должна узнать совершенно точно.

А потом я направился в общежитие. Нашел дверь под номером «17», постучал и услышал нестройный хор: «Войдите». Вошел. И увидел посреди комнаты стол, уставленный вином и яствами: бутылка шампанского, винегрет, холодец, конфеты, хлеб, торт и… японский сервиз. А за столом сидели… Я был сражен: в том же порядке, что и на фотографии! Только вот между Огуренковой и Простовой сидел не мой подопечный, как выразилась сегодня по телефону Вера Петровна, а долговязый напомаженный красавчик с тонкими усиками. Откуда он взялся здесь? У меня ведь отличная память на графику — не было его на том снимке, что я обнаружил в книге Сомерсета Моэма!.. Да и вид у этого красавчика отнюдь не сияющий… Как, впрочем, и у девушек, за исключением разве Любаши, которая от стола кинулась ко мне с восторженным воплем:

— Ой, как хорошо! А то у нас один жених, а посаженого отца нет!.. Ой, как хорошо! Теперь у нас за столом будут два мужчины, а то какая же помолвка с одним женихом?..

Самое удивительное, что вслед за Любашей, шепнув что-то на ухо красавчику с тонкими усиками, ко мне бросилась и невеста… Простова, господа присяжные, Простова!

— Правда, не уходите, побудьте у нас за посаженного отца! — взмолилась она. Именно взмолилась! Да что здесь происходит — помолвка или поминки?

— Хм… — в полной растерянности оглядывал я оживившихся девушек, изумленного моим вторжением жениха и парадный стол. — А вы знаете, — нашел я взглядом невесту… А может, все же Зимина? А может, я все же ошибся?.. — Я зашел к вам, чтобы еще раз извиниться за разбитую чашку. Знаете, я никак не предполагал, что вы знакомы…

И осекся: взгляд у невесты мгновенно остекленел… Сейчас она мне врежет пощечину!

— Ой, как хорошо! — опять закричала Любаша. — Познакомьтесь, потащила она меня к столу. — Это жених, Владик.

— Кондаков, — изобразил своими усиками приветливую усмешку жених. — Рад. Без посаженого отца точно, не того. Прошу.

Вот так я и оказался на этой странной помолвке пятым.

— Ну что ж, друзья, — поднялся я со своего стула. — Разрешите мне, как общественно-посаженому отцу, поздравить новобрачных с помолвкой. Ну и выпить за их счастье.

— Выпить? — засуетился жених. — Это правильно. Это я приветствую.

Он быстро и довольно умело разлил шампанское по японским чашкам. Пробка у него только чмокнула — мастер!

Я поднял чашку.

— За ваше счастье!

Выпили. Все равно помолвка напоминает поминки.

— Эй, жених! Что-то у тебя гости скучные! — подмигнул я Кондакову, и тот мгновенно сообразил. Выудил откуда-то из-под стола или кровати бутылку водки и показал горлышко:

— Полярный тост?

— Вот именно!

Я встал. Я понимал, что должен сказать нечто такое, чтобы заставить эту скучную компанию забыть о прошлом. Прошлое — это вериги. А им думать надо о будущем. Будущее должно быть всегда прекрасным — кто это сказал? Ну и не важно, кто сказал. Не в этом дело.

— Друзья, — сказал я как можно более торжественным тоном. — Чтобы там ни было в прошлом, а человек всегда живет будущим и немного настоящим. Человек рождается, живет, растет и ждет своего следующего крупного шага в жизни — вступления в брак. А после брака — опять крупное событие: первый ребенок. Рождение, брак, ребенок и смерть — такова огрубленная схема жизни человека. Можно эту схему, конечно, поломать, но ни одна ломка не обходится без потерь. И я хочу поднять второй тост за то, чтобы у вас в жизни никогда не было потерь.

Выпили, закусили. Повеселели, но не очень.

— Еще полярный? — обрадовался жених.

— Давай.

Я встал снова.

— Друзья, — сказал я. — В Древнем Риме говорили: нуптиас фацит консенсус. Что по-русски означает: брак — это любовь и взаимное уважение. Я знаю: начало семейной жизни у вас будет трудным. Чувствую. И я, как посаженый отец, всегда готов прийти к вам на помощь. Запомните, пожалуйста, мой телефон: семь-семьдесят пять. Пусть этот телефон для вас будет вместо «скорой помощи». И выпьем за любовь и взаимное уважение!

— Горько! — закричали девушки. — Горько!

Простова встала. Жених ее — тоже. Наступила, как я понимал, решающая минута.

— А! — в каком-то веселом, бесшабашном задоре махнул рукой Кондаков. — Дай-ка я тебя поцелую, моя жена!

А та… А Простова разревелась, упала ему на грудь, все бросились успокаивать невесту… Вот теперь можно и удалиться.

Пока Простову успокаивали, я оделся.

— Куда же вы? — кинулась ко мне зареванная невеста. — У нас еще чай будет!

— А у меня — дела. Прошу извинить. Ну, будьте счастливы, — пожал я руку невесте. И на ухо: — Так когда вы ждете потомство?

— А ну вас, — засмущалась невеста. — Заметили… В апреле.

В апреле? Апрель, март, февраль, январь, декабрь… Август? Хм… Но до девяти-то я считать умею правильно!

— А! — сообразил я, что роды перенесены на месяц позже. — Значит, в апреле? На крестины пригласить не забудете?

И жениху:

— Не забывай: нуптиас фацит консенсус. Понял?

— Понял, — заулыбался жених. — Не беспокойтесь, все будет в порядке.

А потом я пожал руки всем подряд: сначала жениху, затем всем девушкам. Хотя нет, только двум.

— Я провожу вас, — прошептала Любаша, пряча руки за спину.

Она уже была вполне готова к проводам — обута и одета.

— А? Ну, проводите, — великодушно согласился я.

И мы вышли из общежития вместе, и мир передо мной слегка покачивался. А слева меня слегка поддерживала под руку Любаша.

— Куда же ты меня проводишь, Любаша?

— А вы на меня не сердитесь?

— Я? За что?

— Ну, за… отчима.

Ах ты, вруша! Постой, постой, я дал слово оттрепать тебя за уши. Где твои уши? Оттрепал.

— Ой, как хорошо! — воскликнула Любаша.

— Чего хорошего, дурочка?

— Да все. Такой необыкновенный вечер. Знаете, мне тоже сегодня хочется сделать что-то необыкновенное… Я вам нравлюсь?

— Ты? — в изумлении остановился я и поднял бледное Любашино лицо за подбородок. Но Любаша против ожиданий взгляда не потупила. Она смотрела на меня широко открытыми темными глазами и ждала. Чего она от меня ждала?

— Хм… М-да. Конечно, ты симпатичная девушка.

Что ей еще от меня надо? И куда мы вообще пришли?

— Здесь живет тетя Настя, — сказала Любаша смущенно.

— Да? Выходит, не ты меня провожала, а я тебя?

Я огляделся: ба, да ведь это треугольный квартал — обиталище язвенника Телегина! Треугольный квартал состоял из длинных одноэтажных домов — на шесть и восемь квартир, построенных во время войны для беженцев. Треугольным квартал получился из-за Губинки, разрезавшей его по диагонали.

— Где живет твоя тетка, Любаша?

— Во-он в том доме, — показала Любаша на конец квартала.

— Ага. А вот в этом доме, возле которого мы с тобой стоим, живет мой друг. И мы с тобой сначала проведаем моего друга, поскольку он больной, а потом уж я доставлю тебя к твоей тетке.