А в понедельник на службу не явились даже двое: Галочка и Телегин. Но если с Галочкой понятно — день без содержания, то что случилось с Телегиным?

— Послушай, Андрей, почему нет Ивана?

— Хы, — скопировал телегинское изумление Волошевский.

— Опять, думаешь?

— А что тут думать?

Плохо дело. Очень плохо. «А ты знаешь, что с нового года по штатному расписанию у нас должно остаться всего три следователя?» А Василий Николаевич никогда ничего понапрасну не говорит.

— А может, у него грипп? Или язва опять обострилась?

— Сходи узнай, — иронически прищурился Волошевский. — Ты же у него в друзьях.

Ну да! Если к Телегину попадешь в гости… Так просто от него не выберешься. Выясню по телефону.

— Алло, школа номер семь? Будьте добры, попросите Телегину… На уроке? Передайте ей, пожалуйста, чтобы она позвонила в горпрокуратуру. Спасибо.

Я посмотрел на часы: без пяти двенадцать. Еще только без пяти двенадцать…

И вдруг явился Кружилин. Открыл неслышно, как Василий Николаевич, дверь, просунул голову в комнату…

— Простите, не знаю вашего имени-отчества… Можно зайти?

— Заходите, — удивился я нежданному гостю. — Вы же на постельном режиме!

— Да, — отмахнулся Кружилин. — Ночь лежишь да еще день лежать… Бока отлежишь. Здравствуйте, — протянул он руку.

Я, несколько замешкавшись — первый, по-моему, случай, чтобы в этой комнате подследственный подавал руку следователю! — поздоровался:

— Добрый день. А выглядите вы неважно. Так с чем вы…

Но тут зазвонил телефон.

Трубку взял Волошевский.

— Это тебя, — послушав, сказал он с ехидной улыбочкой.

— Слушаю… А, это ты, Маша! Что с твоим Телегиным? Язва? Понятно. А чем лечит? Тоже понятно… Что мне понятно? — И тут я услышал, что Маша плачет. — Маша, что с тобой? Озверел, говоришь? Ну, так… Ушла уже? А чего тогда плачешь?

И то, что я услышал, огорошило меня настолько, что я, уже положив трубку на место, с минуту, наверное, сидел, тупо уставившись на чернильный прибор.

Сначала Маша сказала о том, что мне было уже известно: Телегин по настоянию Василия Николаевича решил со своей язвой наконец расстаться. По этому поводу он, оказывается, прошлую неделю проходил всякие обследования, а сегодня утром… Я долго ждал, пока Маша проревется и немного успокоится. «А сегодня утром, Валя, ему сказали, что операцию делать не будут».

Маша, конечно, женщина с излишком фантазии — как большинство, видимо, женщин. Однако я и сам знаю, что врачи отказываются вырезать язву практически в двух случаях: когда ее можно вылечить лекарствами, то есть на ранней стадии, или когда уже не язва, а запущенный рак. Говорить о том, что у Ивана язва на ранней стадии, — не приходится… А если учесть, что Иван, оказывается, на обследовании не был уже с полгода — все некогда… Вот тебе и некогда.

Я как мог успокоил Машу, пообещал все выяснить немедленно, но ничего немедленного придумать не мог. Сидел, тупо уставившись на чернильный прибор, а в голове так же тупо вращались какие-то идиотские мысли о том, что на прошлой неделе по моей инициативе Василий Николаевич Ивану устроил «разговорчик»: зачем я его послал в гастроном за мятными конфетами? Может, и обошлось бы без «разговорчика»… Потом я все же оторвался от созерцания чернильного прибора, поднял голову и увидел, что передо мной сидит Кружилин. Сидит и смотрит на меня недоумевающим взглядом.

— Так что с вами? — спросил я его.

— Видите ли, — замялся он, и поперек его лба залегли глубокие морщины. — Я прошлый раз не то вам сказал. Вот, думал, думал… Я был на завалочной площадке, когда… До несчастного случая, одним словом. А не предупредил его. Алешу не предупредил.

О, это уже лучше. Совесть у этого человека, выходит, все-таки есть. И честное слово его, возможно, кое-чего стоит.

— О чем вы не предупредили?

— Да вот… Чтоб не начинать работы в межконусном пространстве до моего разрешения. Чтоб приготовить завалку из глины — время, конечно, нужно. А ему, Алеше, откуда это знать? Это я должен знать. А я вот… Виноват, одним словом. Судите.

— Судить будет суд…

Я вытащил из стола папку с материалами по делу Зорянкина… Почему он эту чертову язву не вырезал раньше? И Василий Николаевич… Не мог заставить его лечь на обследование раньше. Впрочем, удивляюсь, как он его вообще заставил пойти в больницу! «Это, Валька, не медики, а живодеры. Железные нервы надо иметь, чтобы ходить к ним на приемы. Сидишь, сидишь… Лучше я уж в следовательской посижу».

— А доказательства у вас есть? — спросил я Кружилина машинально, и тотчас справа от себя, от стола Волошевского, услышал изумленное: «Хм?» Значит, Волошевский «протоколирует»… И только тут до меня дошла вся нелепость моего вопроса: следователь выясняет у обвиняемого, не располагает ли тот доказательствами своей вины?! Однако, к еще большему моему изумлению, Кружилин к вопросу о доказательствах его вины отнесся весьма деловито: тотчас, без лишних разговоров, полез в карман, вынул оттуда плотный лист бумаги и развернул передо мной на столе.

Мне потребовалось ровно пять секунд, чтобы понять, как я безнадежно туп и самонадеян: передо мной лежал тот график хронометража аварий, который я должен был составить сам еще в пятницу. Который хотел составить, а потом решил, что…

Не помню уж, почему я не сделал работу, которую провел за меня мой подследственный. «Ты слышишь меня?» — «Слышу». — А сама молчит… Вот и «домолчался»…

Кружилин объяснял:

— Как вы, значит, ушли от нас, мы с Панкратовым стали думать: не мог же Алеша ошибиться, что глины на конусе не было! Я даже сходил к нему в больницу… — А почему мне об этом Зорянкин не сказал? Ну и… Все такие умники! — Да… Говорю ему, Алеше: «Давай припомним, как у нас с тобой все это на домне получилось». Ну и давай с ним все вспоминать по минутам. А потом я, значит, вернулся в цех, и мы с Панкратовым все проверили: сколько времени надо идти от ремонтного к домне, сколько подъем, спуск, сколько ходу до аппаратной, обратно, сколько требуется на завалку глиной… Да тут, на графике, все это есть. С допусками, значит, разберетесь? По малому и по большому времени. Разберетесь?

Я уже разобрался. И «по малому» и «по большому» — все равно между одиннадцатью сорока и двенадцатью часами с минутами, когда Кружилина на верхней площадке не было, глины на нижнем конусе не могло быть никак. И именно в это время Зорянкина как раз в межконусное пространство и спустили…

— Что вы должны были сказать Зорянкину? На домне?

— Дак что… «Ждите разрешения». Что еще?

«Ждите разрешения»… Всего два слова! И вот результат: один на волоске от смерти, а второй на волоске от суда… Да какой там теперь «на волоске», когда у меня график хронометража!

— Зачем он ушел из проектно-конструкторского отдела? — неожиданно с горечью вырвался у меня вопрос, на который я до сих пор так и не получил ни от кого вразумительного ответа. — Сидел бы, чертил…

— А? — вскинулся Кружилин. — Вот, сам думал… — развел он в недоумении руками. — Встретил его как-то летом, уже в ремонтном работал, спрашиваю: «Ты что же это, Алешка, в ремонтники подался?» А он мне и говорит: «А сколько можно проектировать воздушные замки?» Это он о реконструкции завода так говорил: инженеры все спорят, что-то придумывают — как обновить завод, а воз и ныне там… А может, в нем совесть заговорила? Это ведь бывает так, сидит человек, рисует, чертит, все вроде правильно, красиво, все хвалят… А потом, глядишь, и затосковал: на бумаге ведь все остается. Одни чертежи… Вот и уходят куда глаза глядят от этой бумаги — ближе к живому делу. Может быть так?

— Возможно, конечно.

Кружилин замолчал. Потом встряхнулся, неловко как-то улыбнулся и сказал:

— Однако в ремонтном не много сделаешь тоже. Я ему это и сказал: А он мне: «Зато, дядя Петя…» Это он меня так зовет — дядей Петей. «Зато, говорит, — руки заняты». Невесело так сказал. Я даже спросил его: «У тебя дома-то все в порядке?» А он и говорит: «Все в порядке, дядя Петя. Мама кланяется…» А по виду не скажешь, что все в порядке…

Зазвонил телефон. Трубку взял Волошевский.

— Тебя.

Я взял трубку параллельного аппарата.

— Ты видел Телегина?

— Нет, Василий Николаевич.

— Это почему? Ты ведь друг?

— Но не помощник прокурора, — отпарировал я. — Почему если друг, то должен опекать Телегина?

— Хм, хм… Не дерзи, цыпленок. Позвони немедленно телегинской жене…

— Уже позвонил.

— Ну и что?

А что я ему скажу? Что врачи отказались делать операцию? Это не для телефона.

— Ты чего молчишь? Загудел твой друг?

— Возможно, Василий Николаевич.

— Что значит «возможно»? А ну, марш ко мне в кабинет!

— У меня подследственный.

— Заканчивай допрос и — марш!

— Хорошо.

Я положил трубку, открыл стол, нашел нужный бланк… Зачем Иван понадобился шефу? А я так и не выяснил, почему врачи отказываются ему делать операцию…

— Значит, вы давно знакомы с инженером Зорянкиным?

— Да уж лет, наверное, десять, — оживился Кружилин.

— Понятно.

Я еще немного посидел в необъяснимом оцепенении. «Постановление о привлечении в качестве обвиняемого». Место вынесения… Дата… Потом вспомнил, что меня ждет Василий Николаевич, и стал писать: «Следователь прокуратуры г. Верхняя Губа, юрист III класса Зайцев В. А., рассмотрев материалы дела о грубом нарушении правил техники безопасности, имевшем место при ликвидации аварии в межконусном пространстве доменной печи на Верхнегубинском металлургическом комбинате 16 августа с. г., в результате чего помощник мастера ремонтно-механического цеха Зорянкин А. Ф. получил тяжелые телесные повреждения — ожоги второй степени, — и принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства, дающие основания для предъявления обвинения…» А дальше нужно было вписать фамилию, имя и отчество обвиняемого. Кружилин Петр Алексеевич…

Над этой строкой я просидел, наверное, минут пять. А может, и больше. Сидел и чувствовал, как свинцовой тяжестью наливается рука с ручкой.

Потом сообразил, что я еще не составил протокол его допроса. Снова полез в стол, нашел нужный бланк и стал быстро заполнять: «Фамилия? Имя? Отчество?..» И так далее. Кружилин на все вопросы отвечал охотно и с готовностью, с моими формулировками соглашался сразу и без колебаний. Самым важным в протоколе были последние строки: «Однако, покидая завалочную площадку домны, я не предупредил членов аварийной бригады и помощника мастера гр. Зорянкина А. Ф. о том, что спускаться в межконусное пространство без моего личного разрешения категорически запрещается».

— Прочтите и подпишите, — подал я Кружилину протокол и ручку.

Он быстро пробежал взглядом…

— Где расписаться?

Я показал. Расписался. И я снова вернулся к постановлению о привлечении Кружилина в качестве обвиняемого. «…И принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства, дающие основания для предъявления обвинения…»

— У вас бюллетень, Петр Алексеевич?

— Да, выписала, — неохотно подтвердил Кружилин.

— Зачем же вы нарушаете предписание врача? Я бы мог и домой к вам прийти.

— Дак… Раз могу — зачем приходить?

«И принимая во внимание…» Конечно, график хронометража может убедить суд в любом составе — самый придирчивый… Тогда что?

— А где, кстати, Панкратов? Я его вроде тоже вызывал на допрос.

— Дак в коридоре сидит. Ждет.

— Да? — обрадовался я, ибо совсем не был уверен, вызывал ли я его на допрос. Эта пятница… Проклятый день! — Зовите его. Выздоравливайте!

Кружилин поднялся, взял свою шапку…

— До свидания, товарищи, — сказал он, неуверенно протягивая руку сначала Волошевскому, а потом мне.

— До свидания, Петр Алексеевич, — сказал я, пожимая его руку. — Работайте спокойно, до суда еще далеко. Хотя… Вы ведь на бюллетене… Выздоравливайте.

С Панкратовым мы объяснились довольно быстро. Я задавал вопросы, а он отвечал: «Да», «Точно», «Так совершенно». Нашу беседу я изложил на бланке протокола допроса свидетеля. Панкратов подписал, как мне кажется, не читая, и я отправился к Сидоренко.